Беглый дояр

Таясь как слесарь, споровший карданный вал с грузовика, и волокущий его домой, Антоха Луговой шёл осторожно, в тенях. При себе у него был небольшой узелок с пожитками, а из еды — варёное яйцо да кусок мёда в промасленной бумажке, который сунул ему старик Антипыч.

— Беги сынок, с богом, — напутствовал его сторож.

— Бога нет, — строго ответил Антоха, поскольку был убеждённым атеистом, как и вся его семья.

— А, ну и ладно. На нет — и суда нет, — дипломатично не стал развивать острую религиозную тему Антипыч и скрылся в своей норе — тёмной, обветшалой будочке, которую, по-хорошему, надо было бы давно спалить из-за её аварийного состояния.

Антипыч — единственный, кто знал об Антохином побеге из колхоза «Гордость Ильича», поскольку коллеги люди не злые — но трепливые. Чуть кого встретят — и ну трещать! Обмениваются новостями до посинения, пока прораб не придёт, и по сусалам не навешает. Но что касается выработки — тут все были прямо стахановцами! Когда из области приезжало партийное начальство, скажем, товарищ Эпсов, Гордей Ицхакович, коллектив хвалили и ставили в пример. Антоха тоже гордился, правда. И кричал: «Ура!» в едином порыве. Только вот хватало его ненадолго, и он снова начинал испытывать отвращение к работе. Дело в том, что работал Антон Луговой специалистом машинного доения, попросту — дояром.

Под началом его бригады находилось примерно сто коров, и, если вы думаете, что вчетвером подоить сотню бурёнок — раз плюнуть, приглашаем вас в наш колхоз. Добро пожаловать. Кстати, дойка — дважды в день, утром и вечером: между утренней и вечерней — успеете поесть, между вечерней и утренней — выспаться. Должность эта досталась Антохе по наследству, и хоть его родительница была председателем колхоза, спуску родному сыну не давала:

— Милый, у тебя получится. Трудись честно, самоотверженно, и тебя обязательно заметят…

На что отец Антона, Пётр Луговой, тоже рядовой дояр, обычно говорил:

— Больше всех в совхозе работала лошадь, но председателем она так и не стала.

Мать укоризненно качала головой, и в очередной раз отказывалась переводить стадо, насчитывающее свыше двадцати тысяч голов, на стойловое кормление. Мол, на свободном выпасе молоко вкуснее. Оно, может, и так, но Антоха запарился бегать с утра до вечера за своими коровами, разбредавшимися, куда им вздумается. И вот однажды — не выдержал, решил уйти.

Поначалу было даже страшно было думать об этом: без семьи, без друзей, без походов по грибы, без весёлых подростковых пробегов по гигантскому колхозному складу яиц… А это непросто, бежать, повизгивая, между стеллажами, на которых уложены тонкоскорлупные, легко бьющиеся яйца! Попробуй, урони — мало не покажется. Купались всё лето в речке, трескали ложками мёд, выклянченный у соседей, ели малину и пили чистую росу, свернув лист лопуха кулёчком. Эх! Взрослая жизнь оказалась гораздо менее весёлой, и Антоха решил всё поменять! Всё! Уйти и не вернуться, жить где-нибудь под кустом или в заброшенном доме, а потом устроиться на зиму на какой-нибудь теплоцентрали, перекантоваться до весны…

— Остановитесь, молодой человек! — два милиционера — крупные, рыжие, усатые — как братья-близнецы, подхватили Антоху под локотки. Бережно подхватили, конечно, но крепко.

— Антон Луговой?

— Да… — растерянно пролепетал Антоха. Как же так? Часа не прошло. Не иначе, Антипыч выдал, святоша!

— Дояром работаете, в «Гордости Ильича»?

— Так точно, — перешёл на военный сленг Антоха.

Милиционеры рассмеялись:

— Да вы так не нервничайте, Антон Петрович. Вы просто документы забыли, мы вас проводим в паспортный стол, да и идите себе…

Конечно, соврали, фараоны проклятые! Привели не в дежурку, а в гнусную больничку, где у Антохи отобрали пожитки, а взамен вкололи в руку какую-то гадость, от чего он немедленно потерял соз…

… заражение ленточными червями, конечно. Вечная молодость, жажда лёгкой жизни, юная внешность. Сделка с дьяволом, я вам так скажу! — доктор протирал очки сразу тремя лапками. — Так он нам весь муравейник заразит. Мало того, что сам работать не хочет, за него рабочие муравьи трудятся, так еще и королева заболеть может от недокорма. Предлагаю его изолировать. Или санировать.

— А чем одно от другого отличается? — раздался бархатный голос Гордея Ицхаковича, неожиданный в этом месте.

— Ну как… В первом случае я запру его в подвале, пока не скончается естественным образом. Во втором — полью хлоркой. Тогда он скончается неестественно, но быстро.

— Ни-ни-ни! — замахал лапами товарищ Эпсов. — Никаких санаций-изоляций. Говорите, будет выглядеть хорошо, всем нравиться и ему добровольно будут служить и за него работать?

— Да, — смутился доктор. — Он ещё и проживёт лет двадцать.

— Ого! — обрадовался Эпсов. — Готовый кандидат в партийные секретари…

— Что? — переспросил медик, думая, что ослышался.

— Ничего, — отрезал функционер и махнул лапкой. — Забираю его с собой. Ценный кадр. Не будем разбрасываться талантливой молодёжью!

Антоха Луговой откинулся на подушку, радостно улыбаясь: жизнь его отныне была устроена. А что какие-то черви там паразитируют, так это пустяки. Просто вы с сотней дойных тлей не работали. Набегаешься, пока догонишь.