Беглый в Гаване 5

Утро в Лозанне начиналось с прозрачного света. Озеро лежало неподвижно, как зеркало, где облака лениво меняют форму, но не отражают тревоги. Террасы виноградников тянулись вниз к воде, а на верхнем склоне, за узкой дорогой с каменными стенами, стояла клиника — белое здание с зелёными ставнями, больше похожее на частный пансион, чем на медицинский центр.

“Альпенхаус” — тихий, почти незаметный проект Коры Мюллер. Жена Вальтера Мюллера теперь официально значилась как Элен Бретан, управляющая центра по восстановительной психофизиологии.

Её прежняя жизнь закончилась в горном хосписе — по бумагам сердечный приступ на фоне прогрессирующей онкологии.

Похороны прошли с закрытым гробом, и даже страховщики пришли, только что бы поставить галочку.

Через три месяца «Элен» появилась в Цюрихе: другое имя, другие документы, короткие волосы, мягкий французский акцент. Совсем небольшая пластическая коррекция, несколько процедур Кости и микродозы регенеративных нанопрепаратов — минус двадцать лет без следа. Так она стала частью легенды сама, не играя, а просто живя.

Дети, которых во время всей этой истории держали во Франции у деда с бабушкой, узнали её сразу. На семейной встрече под Лозанной всё объяснили просто: мама лечилась после тяжёлого нервного срыва, врачи настояли на смене обстановки и нового имени, чтобы окончательно порвать с прошлым.

Дети приняли это, как принимают чудо, которое не нужно проверять.

Так Кора, она же Элен Бретан — стала хозяйкой и идеологом «Альпенхауса». Она избегала камер и журналистов, но именно она подбирала врачей и составляла программы, которые теперь спасали других. Для мира она была швейцарской филантропкой, а для Вальтера — женщиной, сумевшей воскреснуть и не оглядываться назад.

В “Альпенхаусе” не лечили болезни, а возвращали равновесие. В холле пахло эвкалиптом и свежим хлебом. Музыка — живая, струнный квартет из маленького динамика.

Ларри Финк вошёл первым, в лёгком сером пиджаке, с видом человека, которому пообещали не лечение, а возможность исчезнуть из новостей. Он держал в руках папку с аналитическими заметками — один из привычных якорей в этом мире, где его больше ничего не удерживало.

У стойки администратора стоял другой мужчина — высокий, сдержанный, в кашемировом свитере. Он поворачивался, когда Ларри подошёл, и впервые их взгляды встретились.

— Простите, — сказал Финк, — мне сказали, что здесь свободная зона отдыха.

— Вам не показалось, — ответил Богл, — но в этой клинике никто не отдыхает, просто учатся не торопиться.

Секунду они изучали друг друга, как люди, узнающие не лицо, а ритм. Жена Вальтера Мюллера появившияся из коридора, мягко улыбнулась, представляя обоих:

— Господа, мистер Финк, мистер Богл. Полагаю, вы оба уже читали друг о друге.

Богл слегка усмехнулся:

— Только в финансовых хрониках.

Финк кивнул:

— Там писали, что вы романтик рынка.

— А про вас — что вы его математик. Может, наконец узнаем, кто из нас был прав?

Ирония растаяла. Они прошли по коридору к зимнему саду, где стены были прозрачны, а за стеклом плавали птицы. На столике — чайник, фаянсовые чашки, миска с медом. Никаких документов, ноутбуков, пресс-релизов. Только время.

Элен Бретан оставила их одних.

Богл первым нарушил тишину:

— Мне сказали, вы работаете теперь в благотворительном фонде.

— Вроде того, — ответил Ларри. — Фонд «Долголетие». Они уверяют, что капитал может продлевать жизнь, если инвестировать в здоровье.

— И вы им поверили?

— Поверил людям, которые дали моим детям шанс вырасти без долгов. Иногда этого достаточно.

Богл молчал, глядя на воду. В отражении он видел обоих: седые волосы, одинаковые морщины у глаз, то же усилие — держать себя в форме, когда форма уже не спасает.

— Знаете, — сказал он, — всё это похоже на арифметику с двумя неизвестными. Я лечу сердце, вы — репутацию, и оба надеемся, что результат сложится в некое положительное число.

Финк усмехнулся:

— Разница лишь в том, что ваша формула гуманна, а моя до сих пор считает людей статистикой.

— Может, именно поэтому нас судьба и свела тут, — мягко сказал Богл. — Чтобы вы научили меня считать, а я — не считать.

Над озером прошёл лёгкий ветер, лозы на виноградниках качнулись, и в этот момент где-то на верхнем этаже, за тонкими стенами, тихо щёлкнули сенсоры «Друга»:

«Контакт состоялся. Объект Fink демонстрирует устойчивую нейропластику. Объект Bogle — стабилизацию ритма. Диалог инициирован спонтанно. Совпадение речевых паттернов — 82 %.

Эмоциональная фаза — доверие.»

Они сидели у окна и говорили долго — о детях, о здоровье, о цифрах, которые не врут, но всё равно не спасают. Богл рассказал о консилиуме, о страхе, когда собственный ритм вдруг начинает звучать чужим языком. Финк слушал молча, потом признался:

— Когда я потерял дом, я думал, что это конец. А теперь понимаю: дом — это не стены, это место, где тебе не нужно притворяться успешным.

Богл посмотрел на него внимательно.

— Значит, вы уже начали выздоравливать.

В дверь тихо постучали — медсестра принесла новые графики обследований.

Ларри взял листы, глянул мельком и вдруг заметил: в колонке пульса — два одинаковых числа.

— Семьдесят два, — сказал он.

— Совпадение, — ответил Богл.

— Или синхронизация, — предложил свой вариант Финк.

За окном опустился туман, укрыв озеро белой вуалью. Они ещё долго сидели молча, каждый чувствуя, что в этой тишине что-то уже решилось.

«Друг» зафиксировал:

«Этап объединения завершён. Переход к фазе “Проект Альфа” разрешён.

Смысловая связка установлена: “здоровье = устойчивость”.»

На верхнем этаже штаба центра, где окна выходили на море, Филипп Иванович наблюдал их разговор на голограмме и сказал мне:

— Видишь, не пришлось даже вмешиваться. Они сами написали первую строку общей формулы.

Я кивнул.

— Теперь задача проста: чтобы их формула не превратилась в религию.

— Или в рынок, — добавил генерал.

В Швейцарии снова выглянуло солнце, и озеро засияло серебром. Лозанна, кажется, понимала, что именно здесь — в этой тихой клинике на холме — начинается новая эра целой планеты.

* * *

Советские моряки, которых генерал попытался привлечь к консультации, сначала отнеслись к разговору осторожно, будто их просили выдать не профессиональное мнение, а семейную тайну. На Кубе служили разные люди: часть — боевые офицеры, прошедшие океаны а дальних походах, часть — кабинетные аналитики, которым море казалось чем-то вроде большой гипотезы. Казалось бы, для них это обычный рабочий вопрос, всего лишь разбор обстановки перед крупным конфликтом. Но все, с кем удавалось поговорить, съезжали с темы так плавно, как будто репетировали это заранее.

Один капитан 3-го ранга внезапно вспомнил об инструктаже и ушёл, оставив фразу «поговорим позже». Советник начальника штаба ВМС Кубы сослался на особый режим секретности «в связи с нестабильной международной обстановкой». Другой офицер, служивший в бригаде подлодок, аккуратно перевёл разговор на погоду и работу турбин. Даже те, кто знал темы лучше всех, отвечали общими словами: «британцы сильны», «аргентинцы горячие», «война будет быстрая», «главное — не лезть под атомоходы».

Генерал после нескольких таких попыток лишь тихо сжал губы. Он понимал, что дело не в нежелании делиться опытом. Дело было в другом — в корпоративной солидарности. Наверняка до них дошли слухи о межведомственном недопонимании на совещании в посольстве.

Генерал не стал их давить. Он знал цену словам людей, которые умеют слушать океан. Но ему нужен был анализ, а не туман. Когда очередной офицер переадресовал вопрос «в Центр», Измайлов наконец поднял глаза на меня и сказал почти устало:

— Ладно, Костя. Пойдём к тем, кто говорит прямо. У кубинцев есть настоящие подводники. Те, кому море не простило бы дурного совета.

Он сказал это нейтрально, без раздражения, но я почувствовал подтекст. Кубинцы не будут юлить. У них нет политического страха перед Лондоном, Вашингтоном или Москвой. Они скажут именно то, что думают. Если британская эскадра — зверь, то они подскажут, где у него сердце, где лёгкие и где печень.

Мы поехали к базе. По дороге генерал молчал, смотрел в окно и какое-то время даже не отвечал на сообщения «Помощника».

Море рядом с Гаваной пахло тёплой солью и чем-то железным. Когда мы свернули к центру подготовки подводников, я почувствовал, что впереди будет разговор не о технике, а о том, что обычно передаётся из уст в уста, как рецепт выживания.

И мы вошли внутрь.

* * *

В одной из комнат центра подготовки кубинских подводников пахло старыми кабелями, горячим металлом и тропической пылью, которую приносил ветер с базы. На стене, половину которой занимала огромная карта Атлантики, были нанесены зелёные и красные метки, траектории, глубинные слои, полосы вероятностных зон.

Командир центра, капитан 1 ранга Армандо Кортес, человек с морщинами, как у карты рельефа, перед которой он стоял, держа указку как саблю. На его груди блестел значок подводника — «морской медведь», как называли его кубинцы.

Когда мы вошли вместе с генералом, Кортес обернулся, кивнул — уважительно, но без излишнего почтения. Мужик, который видел море ближе и чаще, чем некоторые полководцы наверное имел на это полное моральное право.

— Товарищ генерал, Костя, — сказал он. — Сегодня мы поговорим не о том, что видно, а о том, что делает врага опасным и оставляет при этом живым. И о том, как его лишить жизни и тем самым устранить опасность для себя.

Он сделал шаг к карте, повернулся, но когда бросил взгляд на меня, чуть прищурился.

— Ты меня слушаешь, но смотришь так, будто увидел русалку, Костя. В чем дело?

Я на секунду замялся, потом честно сказал:

— Простите, капитан… Но если честно, то я и не думал, что у Кубы такая подводная школа. Я думал, что у вас подлодки — это так, формальность… А тут — вы говорите так, как говорят только ветераны Северного флота.

Кортес на мгновение замер — а потом коротко, сухо рассмеялся, как человек, которого редко удивляют.

— Формальность? Ты смеешься, hijo(сынок)? У нас моря не меньше вашего, просто наши глубины — жарче. Ты думаешь, Куба сидела без дела? Ты думаешь, мы только табак крутили и ром варили?

Он шагнул ближе, ткнув мне в грудь указкой — не грубо, а по-дружески.

— Запомни. Кубинский флот маленький, но подводники у нас были такие, что даже ваши инструкторы из Севастополя чесали затылки.

Генерал слегка улыбнулся — он знал, куда это ведёт.

Кортес поднял палец, как профессор:

— Был у нас капитан Рафаэль Рубио. «El Oso del Mar».

Его лодка так тихо ходила, что американцы несколько раз объявляли ложную тревогу — думали, их сонары накрыла помеха. А это был он — проходил у них под брюхом, как тень.

Сделал паузу.

— А Освальдо Д’Акоста… Его звали «El Oreja» — Ухо. Он слышал под водой всё. Один раз он определил класс американского корабля только по тому, как у него дверь в камбуз хлопнула. Смешно? Но это точно как плевок пиндосам.

Он посмотрел на меня с тихой гордостью — без пафоса, но с достоинством моряка.

— И старик Алехандро Касас… «Padre Agua». Он учил нас прятать лодку в шуме прибоя. Иглу спрятать в стоге ничего, по сравнению с тем как подлодку спрятать в двухметровой волне. Вот это настоящее искусство!

После этих слов, я уже смотрел на него по-другому.

Это был не просто командир центра подготовки подводников — а человек, прошедший школу тени и безмолвия.

Кортес кивнул, удовлетворённый моей реакцией.

— Вот теперь слушай дальше.

Он развернул указку, но внезапно повернул её обратно к себе.

— А теперь — раз уж ты думаешь, что мы тут без опыта… расскажу одну историю. Лето семьдесят восьмого. Теплая вода, ночь, ветер со стороны Юкатана. Я был старшим помощником на шестьсот сорок первом проекте… ну, вашем “Фокстроте”. У нас дизеля пели красиво, мы их правильно смазывали.

Он щёлкнул пальцами, как бы оживляя память.

— Выходим мы к району, где американцы проводили свои учения. И вот идет эсминец типа «Спрюэнс» — у них тогда он был чудом техники. ГАС — новая, дальняя, чуткая. Уже тогда все говорили — этот зверь слышит всё.

Я почувствовал, как генерал чуть наклонился вперёд — он любил такие истории.

— Мы легли в ложбинку глубины, под термоклин, — продолжал Кортес. — И слышим: американец идёт нам навстречу, гонит волну, но тихо, как будто крадётся. Я акустика спрашиваю: «Что за шум?» А он: «Comandante… это он нас слушает». Я ему: «Ничего. Пускай слушает. Мы тоже слушаем.»

Он улыбнулся — хищно.

— Мы лежим тихо, как камень. И вдруг слышим — у них в винтах начинается кавитация. Они набор оборотов вала не рассчитали, и пузыри с лопастей пошли раньше. И всё — у них шумит корма, как водопад.

Кортес щёлкнул пальцами.

— Мы поднялись на полметра выше слоя, поймали их шум в ловушку и… исчезли. Для них. Полностью.

Акустик у нас потом целую неделю хвастался, что спрятал лодку в американском гуле. И был прав.

Он посмотрел на генерала:

— Так вот, товарищ генерал, теперь мы знаем, что такое «прятки». Мы знаем, как выглядит смерть, которая идёт на винте при сорока пяти оборотах.

Генерал слегка наклонил голову:

— Я и не сомневался.

Кортес повернулся обратно к карте и начал…

— Из представленных вашей службой материалов о Task Force 317, скажу главное… Британская эскадра — это не корабли. Это одно большое, умное и опасное животное. И у него есть органы. И вам нужно знать, какие поражать в первую очередь.

Генерал кивнул, а Кортес ткнул указкой в верхнюю часть плаката, где а самом верху были обозначены красным цветом Sea Harrier FRS.1.

— Первое, что нужно выбить — вот это.

— Самолёты? — уточнил я.

— Не корабли, — подтвердил Кортес. — Война на Фолклендах — это война за воздух. Sea Harrier — глаза и зубы эскадры. Они дают британцам то, чего нет у Аргентины: дальний перехват, разведку, борьбу с «Супер Этандарами». Вынеси Харриеры — их эскадра ослепнет и станет намного более уязвимой для аргентинских ВВС.

Далее он провёл указкой вниз, к символу авианосца.

— Второе — “Инвинсибл”.

— Почему не “Хермес”? — спросил я.

— “Хермес” — мозг. Но “Инвинсибл” — дыхание. Потопите его — британцы потеряют воздушный оборонительный пояс. Sea Harrier не взлетит сам по себе. А без них — всё, эскадра голожопая.

Он повернулся к нам, лицо стало серьёзнее.

— Третье. Это редко кто понимает… но это важнее всего железа всей эскадры. — Он ткнул в небольшой символ спутника. — Критически важно выбить им связь! Спутниковую телеметрию.

— Они маскируются под метеоспутники, — вставил генерал.

— Так и есть, — кивнул Кортес. — Если лишить их этого — британцы потеряют координацию, дальнее наблюдение, передачу целей с “Sea King”. Это всё равно, что выстрелить им в мозжечок.

Он указал на маленький силуэт судна снабжения:

— Четвёртое — танкеры и снабжение. “Fort Austin”, “Regent”, “Resource”. Они — кровь. Без них они не дойдут. Пять-семь дней — и аминь. А Нотт в Лондоне будет смотреть на карты и думать: “Где мой керосин?”

Генерал тихо хмыкнул, но не перебивать не стал.

— Пятое — ПЛО, — продолжал Кортес. — “Sea King” и их буксируемые сонары. Если убрать эти инструменты — любая субмарина сможет подойти вплотную. Даже аргентинская, даже их старая “San Luis” тип 209, если ей дать шанс.

Он на секунду задумался и добавил:

— И шестое. У них в районе будет атомная подлодка класса “Churchill”, "Conqueror". Как вы сами знаете, они отправили её первой, не дожидаясь когда начнется заварушка. Это не просто корабль. Это волк. Если она затаится под аргентинскими кораблями — они её не услышат. А вот она их — услышит.

Он отступил назад.

— Запомните, товарищ генерал, и ты, Костя: в этой войне опасность не шумит — опасность молчит. Кто первым выбивает органы — тот и жив.

Генерал перевёл взгляд на меня. Я почувствовал ответственность — как будто карта была операционной, а мы смотрели на тело ещё не начавшейся войны.

— Армандо, — сказал Измайлов. — Прекрасный анализ.

— Я — моряк, — ответил тот. — Я вижу не корабли. Я вижу уязвимости.

Генерал кивнул мне: «запомни всё».

* * *

Когда Кортес ушёл, в комнате повисла странная тишина — как будто море за окном вдруг перестало дышать. Следом на выход с территории кубинского центра подготовки двинулись и мы.

Рассевшись в моей машине, которая стояла в густой тени, генерал посмотрел на меня и сказал:

— Костя, запускай «Друга» и «Помощника», пусть покажут то, что человек не успеет увидеть глазом.

Я активировал нейроинтерфейс. Картина в голове медленно вспыхнула, появились первые контуры.

«Загрузка тактического анализа. Источник: Центр подготовки ВМС Кубы. Дополнение: прогнозы поражаемости Task Force 317»

Сначала проявилась карта, но уже не бумажная как в кабинете кубинского центра. Она была живой, Маршруты движения всех кораблей были отмечены как светящиеся потоки. Сектора зон ПВО — как купола огня. Пятна вероятного обнаружения — как дрожащие тени хищников под водой.

«Пункт один. Sea Harrier FRS.1. Вероятность критического влияния на исход войны: 92%.»

На картинке синхронно вспыхнули диаграммы: дальность перехвата, вероятные зоны патрулирования, расчётное время ведения активных действий до истощения боеприпасов без снабжения.»

Генерал тихо присвистнул.

— Скажи красиво, — произнес он.

«Помощник» изменил режим подачи информации на более пафосный:

«Уничтожение воздушной группы — эквивалентно отрыву головы змее.»

Генерал улыбнулся уголком рта:

— Подходит.

Появился «Инвинсибл».

Искин подсветил его контуры красным:

«Ключевой узел. Если потерян — распад структуры флота: ПВО: минус 80%. Перехват ВВС противника: минус 100%. Радиолокационная разведка: минус 60%. Боевой дух: минус 40%.»

Я ощутил холод. Генерал — нет, он смотрел по прежнему твердо.

— Дальше, — сказал он.

Картинка опять сменилась.

«Спутниковая телеметрия. Диапазон маскируемой передачи: гражданские ретрансляторы.

Отключение: 63% снижение эффективности решений адмиралтейства. Сбой: 29% вероятность ошибок на уровне прицеливания.»

Генерал произнёс:

— То есть если мы в нужный момент вырубим канал…

«…британцы будут действовать как в тумане, — продолжил “Друг”, который подключился сам.»

Дальше «Помощник» вывел блок информации про снабжение британской группировки. На экране возник «Fort Austin» — огромный силуэт.

«Танкер. Время автономности авианосцев без дозаправки: 5–7 суток. При истощении топлива:

Sea Harrier — не взлетают. Sea King — ограничение. Эскадра — возвращается или гибнет.»

Генерал спокойно сказал:

— Этот танкер — сердце британцев, его груз это кровь.

Потом появился Sea King — как странная белая птица на чёрном фоне.

«ПЛО британцев. Если убрать: « San Luis» может выйти на дистанцию атаки.»

Генерал задумался:

— А «Conqueror»?

«Сейчас покажу, — сказал “Друг”.»

На экране появилась тёмная, вытянутая тень. Не корабль — хищник. Гладкий, тяжелый, безмолвный.

«HMS «Conqueror». Вероятность обнаружения её аргентинскими средствами: менее 15%. Вероятность успешной атаки по крупной цели: 70–90%. Рекомендация: избегать вхождения в его зоне действия. Приближение: равнозначно угрозе “мгновенной гибели”.»

Я почувствовал, как воздух стал холоднее. Генерал сложил руки:

— Вот, Костя. Вот почему нам нужно видеть всю игру одновременно.

— Да, — ответил я.

— Ты понял все?

— Да.

— Тогда скажи это вслух.

Я вдохнул:

— Чтобы победить или даже выжить, необходимо:

1. Отключить спутники.

2. Захватить «Conqueror».

3. Пресечь снабжение.

4. Ослепить все ПЛО.

5. Дать возможность «Sun Luis» ударить по “Инвинсиблу”, а потом и по другим кораблям британской эскадры.

Генерал мягко улыбнулся — редкий жест.

— Правильно.

Потом добавил:

— И всё это нужно сделать тихо. Так, чтобы никто не понял, что это сделали мы.

Картинка медленно погасла.

* * *

Посольство СССР в Гаване пахло привычно и неприятно одновременно: полиролью по дереву, бумажной пылью и чем-то, что всегда просачивается из служебных помещений. В коридоре лениво гудел вентилятор, разгоняя жару по кругу, как будто она была служебной информацией и её тоже нельзя было выпускать наружу.

Меня вызвали без лишних церемоний. Не “зайдите, когда будет время”, а по-взрослому: через дежурного, с точным временем прибытия. Я уже знал, что это значит. Когда резиденту хочется поговорить — он не ждёт, пока у тебя появится окно. Он сам его вырезает в твоем графике.

Кабинет у Рыжова был там же — на втором этаже, окна — в сад с пальмами. На подоконнике — неизменная чашка с остывшим чаем и пепельница, которая видела больше нервов, чем некоторые оперативники. Пётр Тимофеевич поднял голову от бумаг, посмотрел на меня, и кивнул на стул.

— Садись, Константин… Борисёнок, — произнёс он неторопливо, словно пробовал фамилию на слух. — Не люблю, когда в моём кабинете люди стоят. Сразу кажется, что они или торопятся, или боятся.

Я сел. Кожзам на кресле был тёплый и чуть липкий — кондиционер в посольстве работал по настроению, как и всё на Кубе: сегодня чуть жив, завтра в коме.

— Как служба? — спросил он.

— Служим Петр Тимофеевич, — ответил я. — Где надо — лечим. Где надо — чиним.

Он усмехнулся.

— Вот мы и пришли к тому, ради чего тебя вызвал. — Рыжов откинулся на спинку, сложил пальцы домиком. — Ты ведь понимаешь, Костя… такие люди как ты не должны оставаться “гражданскими специалистами”. Это расточительство.

Я уже видел этот заход. Он заходил мягко, как кот: сначала потереться, потом — когти.

— Я понимаю, — сказал я осторожно. — Но у меня свой профиль. Медтехника, стоматология, лаборатория…

— Профиль, — повторил он с той же усмешкой. — Профиль у тебя… универсальный. И, что важнее, голова у тебя работает. Такие головы должны быть в кадрах наших органов.

Он сказал “в органах” так, будто говорил “в хорошей библиотеке”. Без угрозы, без нажима — по-человечески. Но я-то знал: у них “по-человечески” — это когда уже решили, просто дают тебе шанс согласиться красиво.

— Пётр Тимофеевич, — начал я, — я не…

Он поднял ладонь, останавливая.

— Не торопись. Я не давлю. — Пауза. — Я сейчас тебе просто объясняю реальность. Здесь не курорт. Здесь Карибы, ЦРУ, кубинцы со своими играми…

Я смотрел на него и думал, что в другой жизни мы бы, наверное, нормально общались. Он бы рассказывал байки про посольскую кухню, я бы молчал и кивал. Но мы жили в той жизни, где разговор всегда шёл к сути.

Рыжов выдержал паузу, словно дал мне время “созреть”, и вдруг сменил тему так резко, что я чуть не улыбнулся: — профессионально.

— Кстати, — он кивнул в сторону окна. — Машина.

Я на секунду не понял.

— Какая машина? — спросил я, хотя уже почувствовал, куда это идёт.

— Твоя ""Dual-Ghia"", — произнёс он без запинки, как будто для нашей встречи репетировал это слово перед зеркалом. — Пятьдесят седьмой. Красная? Или уже перекрашена? Хром блестит так, что слепит даже через пыль.

Вот теперь у меня внутри поднялось раздражение — густое, медленное. ""Dual-Ghia"" была для меня не просто транспортом. В Гаване это была заявка на жизнь. Я купил её у старого кубинца не за “понты”, а потому что она была почти идеальной оболочкой: снаружи — музей, внутри после ремботов — надёжная конструкция.

— Моя, — подтвердил я. — И что?

Рыжов улыбнулся — на этот раз чуть шире, по-человечески, но глаза остались внимательными.

— Ты понимаешь, что это не просто машина? Это инструмент. В наших условиях — особенно. — Он постучал пальцем по столу. — А у меня, Костя, постоянные выезды. Встречи. Люди. Вопросы. И я, представляешь, езжу то на посольской “Волге”, то на чужих водителях. Резидент, а катаюсь как бухгалтер.

Я молчал. Рыжов выдержал паузу и добавил то, ради чего всё и затевалось:

— Машина должна работать на дело. А дело… — он мягко развёл руками, — это структура. Это я. Это посольство. Это страна.

Он произнёс это так, будто уже всё решил, и теперь просто озвучивает естественный порядок вещей: “если у тебя есть — значит, ты должен поделиться”.

— Вы хотите её себе, — сказал я прямо.

Рыжов не обиделся. Даже не моргнул.

— Я хочу, чтобы ты понял, как правильно распределяются ресурсы, — ответил он. — ""Dual-Ghia"" — это не “купил и катаюсь”. Это вещь, которая решает задачи. И решает их лучше, чем любая “Волга”. У неё другое восприятие. Она открывает двери. Она внушает уважение. Даже тем, кто не любит нас.

Я внутренне усмехнулся: “внушает уважение” — так в посольстве называли банальное “проехать без вопросов”.

— Пётр Тимофеевич, — сказал я ровно, — эта машина не ведомственная. Она моя личная. Под мои задачи. И, извините, я не собираюсь отдавать её как служебную мебель.

Впервые за весь разговор в голосе Рыжова появилась сталь.

— Ты сейчас говоришь “нет” не мне, — спокойно произнёс он. — Ты говоришь “нет” системе.

Вот он и включил давление. Не крик, не угрозу — “служебный авторитет”. Так, чтобы ты сам почувствовал себя мальком.

Я посмотрел на его папки, на печати, на аккуратно сложенные бумаги. И понял: если уступлю машину, потом уступлю время, потом уступлю решение, потом — голову. Это всегда начинается с малого.

— Нет, — сказал я. — Машину я не отдам. По крайней мере пока генерал Измайлов считает её необходимой. И пока на мне лежат задачи, где она под них нужна.

Имя Измайлова подействовало, как холодная вода. Рыжов чуть прищурился. На долю секунды в его лице мелькнул расчёт: “у тебя крыша”.

— Измайлов… — произнёс он медленно. — Понимаю.

Он откинулся на спинку стула, и тон снова стал мягче. Он понял, что лобовой нажим меня не берёт, и решил зайти “по-человечески”.

— Ладно, — сказал он, как будто великодушно уступал. — Не будем делать из этого конфликт. Я же не зверь.

Я молчал, ожидая продолжения. И оно пришло.

— Понимаешь… — Рыжов потер переносицу, и в этом жесте вдруг появилось что-то настоящее. — Жена мне всю плешь проела. “Пётр, у всех есть нормальные машины. Пётр, ты тут главный, а ходишь как студент. Пётр, мне надо на рынок, мне надо к врачу, мне надо…” — он даже слегка передразнил интонацию, но без злобы.

Я не удержался и усмехнулся.

— Сочувствую, — сказал я.

— Не сочувствуй, — буркнул он, потом махнул рукой. — Я просто объясняю. ""Dual-Ghia""… — он снова произнёс это слово с уважением. — Это мечта. И… — он посмотрел на меня так, будто пытался снова стать “добрым завхозом”, — это реальный инструмент. Я не хочу её “отжать”. Я хочу… договориться.

— Договориться — это как? — спросил я.

— Официально машина остаётся за тобой, — сказал Рыжов. — Но когда мне надо — ты даёшь ключи. Или водителя. Или сам подвозишь, куда скажу. Мы же товарищи. Мы же в одном лагере.

“В одном лагере” прозвучало смешно после “системы”, но я не улыбнулся. Я уже видел, как это работает: сегодня “подвези жену”, завтра “передай пакет”, послезавтра снова “почему ты не в кадрах”.

— Пётр Тимофеевич, — сказал я тихо, — если машина начнёт гулять… Я уже видел, как такие истории заканчиваются.

Рыжов посмотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Умный, — сказал он. — Очень.

— Поэтому и не отдаю, — ответил я.

Он усмехнулся, встал и подошёл к окну. Несколько секунд смотрел во двор, где дворник всё так же подметал листья, и наконец произнёс:

— Хорошо. Машину оставляем. Пока. — Он повернулся ко мне. — Но про кадры… мы ещё поговорим. Ты от этого не уйдёшь.

— Я и не ухожу, — сказал я. — Я просто выбираю, когда и как разговаривать.

Рыжов хмыкнул. В этом хмыканье было и раздражение, и уважение — смесь, которая у него, похоже, считалась комплиментом.

— Иди, Костя, — сказал он. — И… не держи зла. Я тоже человек. Просто у меня служба и жена. А это иногда хуже, чем ЦРУ.

Уже пришло понимание: это только первая попытка. А за первой всегда идёт вторая — более умная. И вдруг понял: разговор про кадры и разговор про машину — одно и то же. Рыжов хотел не ""Dual-Ghia"". Он хотел рычаг. Маленький, бытовой. Чтобы я привык уступать.

Я вышел в коридор, но не закрыв дверь развернулся и произнес:

— А я подумаю над вашим вторым предложением Петр Тимофеевич…

Ответить я ему не дал, просто аккуратно закрыл массивную дверь.

«Итог: попытка вербовки в кадры — продолжается. Попытка доступа к транспортному средству — отражена, — сухо сообщил «Друг». — Рекомендую усилить контроль ключей и маршрутов. Возможны неформальные действия со стороны резидентуры.»

«Спасибо за совет, — мысленно ответил я. — Прямо успокоил.»

Во дворе посольства воздух ударил влажной стеной. Моя ""Dual-Ghia"" стояла у бордюра, как живая насмешка над всей посольской практичностью: хром под пылью всё равно ловил свет, линии кузова были слишком красивы для острова дефицита, а внутри после ремботов всё работало так, будто она только что сошла с конвейера, даже не в Штатах, а из другого мира.

Провёл ладонью по капоту, металл был тёплый. Сел за руль, вдохнул запах кожи и лёгкий оттенок масла — ремботы, как всегда, оставляли после себя этот “стерильный” технический аромат. Повернул ключ. Двигатель ожил мягко и уверенно. Я выехал за ворота и растворился в вечерней Гаване.