Беглый в Гаване 7

Я знал о встрече в Вашингтоне почти все, еще до того, как кубинский дипломат вошел в нужный кабинет. “Друг” через “Мух” отфиксировал маршрут записки от постоянного представительства Кубы при ООН до американской делегации, “Помощник” разложил ответную суету по кабинетам и фамилиям в компактную таблицу, а я сидел в нашей комнате центра радиоперехвата в Гаване, глядя в нейроинтерфейс, и передо мной, в чужой столице открывалась не публичная политическая механика как под рентгеном.

Вашингтон жил зимним днем, серым и сухим, с блеклым небом над федеральными зданиями, а в одном из этих зданий уже скапливалось раздражение. Greg Thomas (Грег Томас), советник Department of State (Государственного департамента США), прочитал короткую кубинскую просьбу о закрытой встрече, нахмурился и, судя по мимике, произнес пару слов, которые стенографистам не предназначены. Но свое согласие он все же дал. Из-за предвыборного нервяка и общей истерики вокруг Гуантанамо вежливый отказ выглядел бы слабостью. Вежливое согласие тоже пахло слабостью. Томас выбрал меньшее зло.

* * *

Кубинский дипломат вошел в переговорную вовремя, с папкой, видеокассетой и лицом, из которого американцам всегда хотелось сделать карикатуру на тропического интригана. Но ничего подобного у них бы не вышло. Кубинец был подтянут, сух, тщательно выбрит, в темном костюме, и с голосом Константино Ромеро, который мог держать паузу дольше собеседника. Я узнал его сразу. Это был тот самый дипломат из линии ООН, который уже работал над острыми вопросами на международной трибуне. Томас поднялся ему навстречу без теплоты, через силу соблюдая протокол.

— Señor Embajador (господин посол), у меня очень мало времени, — сказал он, не предлагая собеседнику свою улыбку. — Надеюсь, у вас не очередной политический спектакль? — Он чуть не добавил: «Как в прошлый раз...»

— То, что было в прошлый раз вы считаете спектаклем? — Кубинец сел, аккуратно положил папку на стол и продолжил без малейшего нажима, от которого слова стали только тяжелее.

— У на всех мало времени, Mr. Thomas (мистер Томас). Но нам необходимо обсудить важный вопрос для вашей страны и руководства. Именно из-за этого я и пришел. У меня материал, с которым вам лучше ознакомиться до того, как он начнет жить своей жизнью вне этой комнаты.

Томас едва заметно дернул щекой. Раздражение в его лице уже перешло в настороженность. Он махнул рукой, разрешая продолжать, и в этот момент я почувствовал, что комната в Вашингтоне сжалась у меня перед глазами. Кубинец достал видеокассету, поставил ее на стол рядом с папкой и не сразу двинул к видеомагнитофону. Он дал американцу время увидеть предмет, распознать формат, оценить старомодную, почти грубую материальность носителя.

— Я предпочел личную передачу, — произнес кубинец. — Здесь картинка и звук. Материал наш. Люди ваши, и база ваша. Политические последствия в случае даже частичного отказа, тоже будут ваши.

Томас откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и сказал с подчеркнутой сухостью:

— Если это монтаж, если это провокация, если вы рассчитываете испугать нас театром, вы зря тратите время.

— Тогда давайте не будем тратить его понапрасно, — ответил кубинец и вставил кассету.

Экран ожил с неприятной честностью плохого служебного света. Камера показывала помещение, которое сначала можно было принять за тренировочный зал. Маты, скамья, медицинские носилки у стены, люди в форме, инструктор с жестким лицом, молодой спецназовец, короткий обмен репликами перед схваткой. Потом в кадр вошел пленный. Худощавый, собранный, с тем экономным способом держать корпус, который выдает человека, давно отвыкшего от лишних движений. Субтитры шли внизу экрана сухой строкой: фамилия, имя, звание, подразделение, дата прибытия на базу. У каждого американца и у каждого пленника. У Томаса изменилось выражение глаз. Раздражение уступило место тому виду внимания, который появляется у чиновника высокого уровня при встрече с подлинной угрозой, а не с пустым шумом.

Кубинец первые минуты не комментировал. Он позволил видео самому работать на результат. На экране инструктор отдавал приказ беречь “материал”. Следующая сцена шла уже из другого коридора, с потертой табличкой, за которой люди из караула и человек в гражданском, обозначенный субтитрами с привязкой к Central Intelligence Agency (Центральному разведывательному управлению, ЦРУ), занимались “дополнительной обработкой” заключенного. Слышался глухой хрип, шли короткие фразы, от которых у любого вменяемого прокурора свело бы скулы. Потом в кадре мелькнула еще одна служебная бумага, поверх нее таймкод, рядом номер распоряжения о направлении роты A Company, Delta Force (роты “А”, “Дельта”) на специальный цикл тренировок. Еще через несколько секунд пошел фрагмент внутренней инструкции по “бережному использованию учебных единиц”, где отдельным пунктом проходила обязанность бойца не наносить повреждений, способных сорвать учебный цикл.

Томас непроизвольно наклонился вперед. Он уже не играл роль раздраженного хозяина кабинета. Его правая рука легла на стол, пальцы разжались, а взгляд впился в экран с профессиональной злостью. Я видел по нему главное: он понял, что это не фальшивка. В фальшивках почти всегда живет желание убедить зрителя слишком быстро. Здесь материал убеждал своей точностью: планировкой помещений, маркировкой носилок, индексами на бумагах, привычками лиц в кадре, интонацией людей, уверенных в собственной безнаказанности. Такую плотность деталей на коленке не слепят.

— Где вы это взяли? — спросил он, не отрывая глаз от экрана.

Кубинец не ответил сразу. На мониторе в этот момент шел эпизод боя, где молодой спецназовец, уверенный в легкой учебной победе, складывался от точного удара и терял контроль над собой и ситуацией. Поверх изображения шли новые субтитры: имя, группа крови, домашний адрес родителей в Огайо, номер служебного жетона инструктора, рабочая привязка того самого типа из ЦРУ. Пауза отрезала лишнее. Только после нее кубинец заговорил.

— Источник сейчас вторичен. Содержание перед вами. Подлинность проверяется вашими же службами в течение одного часа. Сомнения у вас уже исчезли. Это четко видно по вашему лицу.

Томас резко повернул голову в его сторону.

— Вы отдаете себе отчет, что демонстрируете материалы, добытые с американского военного объекта?

— Я отдаю себе отчет в том, что американский военный объект, незаконно расположен на территории суверенного государства и использовался для действий, нарушающих множество американских федеральных законов, — ответил кубинец. — И что вашингтонская сторона, успевшая обвинить Гавану в агрессии, сама не контролировала, что происходит внутри периметра этого военного объекта.

Между тем, видео шло дальше. Коридор, подсобка, точный удар. Лицо надзирателя, перекошенное от химически вызванной тревоги. Срывающийся голос. Снова документы. Снова временная привязка. Снова фамилии. Томас прикрыл глаза на секунду и спросил уже другим голосом, тяжелым, деловым, без первой бравады:

— Чего хочет Куба?

Вот этот вопрос и был той точкой, ради которой весь спектакль и строился, только спектаклем тут не пахло. Пахло юридической петлей, подтянутой к чужой шее очень аккуратной рукой. Кубинец выключил видеомагнитофон, и экран погас.

— Куба хочет, чтобы Соединенные Штаты перестали лгать, — сказал он. — Первый пункт. Немедленное прекращение публичной кампании о “нападении Кубы на базу Гуантанамо”. Второй пункт. Начало практического разговора об отмене санкционного давления. Третий пункт. Запуск реальной процедуры по отказу от вашей базы на суверенной кубинской территории. Четвертый пункт. Компенсация затрат на сбор, систематизацию и юридическую подготовку данного материала.

На словах о базе Томас моргнул, очень медленно, потом рассмеялся коротким, пустым смехом, в котором уже не было уверенности.

— Вы пришли требовать демонтаж американской позиции в Карибском бассейне под угрозой вот этой видеокассеты?

— Я пришел показать вам цену ближайшего будущего Республиканской партии, — ответил кубинец. — Через несколько месяцев у вас президентские выборы. Ваши газеты, ваши телеканалы, ваши оппоненты в Конгрессе, ваши правозащитники, ваши адвокаты семей военнослужащих, ваши испаноязычные станции Флориды. Всем этим людям очень понравятся следующие части. Там будет больше лиц, больше документов, больше фамилий, и больше крови. И ни буквы закона.

— Это шантаж, — произнес Томас, уже не скрывая потрясения.

— Это деловое предложение, — спокойно парировал кубинец. — Шантаж начинается в момент, где стороне не оставляют выхода. У вас выход есть. Прекратите кампанию. Сбавьте тон. Займитесь внутренней уборкой. И ни один кадр этой пленки не покинет рамку частного ознакомления.

Томас встал и отошел к окну. Его плечи чуть поднялись, затем опустились. Человек считал. Не мораль. Не честь флага. Не то, что скажут о нем потом мемуаристы. Он считал ущерб от проигранных выборов, уход в отставку, истерику прессы, утечки, реакцию Пентагона, гнев администрации, возможный удар демократов по республиканцам. Уже своей жизнью жила паника, просто прилично одетая. Я видел в его лице внутренний перелом и ловил себя на странном ощущении: мне его почти жаль. Почти… Затем всплывал Гуантанамо, “куклы”, хрип в коридоре, инструкция о бережном использовании “материала”, и жалость ушла без следа.

— Вы понимаете, что в Вашингтоне есть люди, которые воспримут это предложение не как возможность, а как объявление скрытой войны? — спросил Томас, не оборачиваясь.

— В Вашингтоне есть люди, которые уже сделали это, развернув медийную атаку против Кубы, — ответил кубинец. — Разница только в том, что мы еще даем вам шанс сохранить лицо, хотя вы нам такого шанса не дали.

— И если я скажу “нет”?

— Тогда вы увидите, сколько стоит один месяц до выборов при наличии сериала с федеральными нарушениями на военной базе, — сказал кубинец. — Каждая новая серия выйдет дороже предыдущей.

Томас медленно вернулся к столу. Взял папку. Раскрыл первую страницу. Там шла сухая англоязычная юридическая справка, где перечисление нарушений заняло два листа. Federal assault statutes (федеральные нормы о незаконном насилии), unlawful detention issues (вопросы незаконного удержания), misuse of military personnel (неправомерное использование военнослужащих), obstruction and concealment (сокрытие и препятствование правосудию). Я даже через нейроинтерфейс почувствовал, как у него пальцы замерли на абзаце о возможной уголовной ответственности должностных лиц при подтверждении приказной цепочки.

— Вы хотите невозможного, — сказал он.

— Нет, — ответил кубинец. — Невозможное может начатся позже. Пока перед вами дорогой, неприятный, однако вполне практический набор решений.

Он говорил без нажима, с ледяной учтивостью, и эта учтивость не просто давила, а резала по живому. Томас вновь посмотрел на экран, потом на папку, потом на кубинца. Я почти физически увидел, как в его голове ломается первоначальный сценарий. Он ведь шел на встречу с раздражением и уверенностью, что перед ним очередная маленькая дипломатическая провокация. Взамен же, он получил материал, способный отправить не один кабинет в отставку и осыпать деньгами не один телеканал.

— Мне нужен срок, — сказал он.

— Разумный, — ответил кубинец. — Дни, не недели. И тишина в эфире с вашей стороны уже сейчас.

— Я не принимаю такие решения единолично.

— Я знаю. Передайте выше. Передайте точно. Передайте без купюр. И передайте еще одно: у нас нет желания унижать Соединенные Штаты ради удовольствия. У нас есть желание прекратить ложь и давление на Кубу. Упрямство вашей стороны увеличит стоимость возможной сделки.

Томас тяжело сел, и в этом движении было больше поражения, чем в любом признании. Он пока не соглашался, не капитулировал, не давал ничего, кроме паузы. Однако пауза уже принадлежала не ему одному. Кубинец это понял и поднялся, аккуратно забрав кассету, оставив папку и краткую записку с контактным каналом. Тонкий ход. Бумагу он оставлял, живое изображение уносил с собой. Американцам было что обсудить, но не было ничего что можно запереть в собственный сейф.

— Señor Thomas (сеньор Томас), — сказал он у двери. — Ваше правительство любит говорить о контроле. После этого просмотра у вас появится шанс доказать, что это слово для вас еще что-то значит.

Когда дверь закрылась, Томас остался один. Я видел, как он сидит, не трогая папку, и смотрит в стол. На лице не было ни дипломатической маски, ни привычной надменности. Только растерянность человека, которому принесли не угрозу даже, а зеркало с очень точным отражением ближайшего будущего. Через несколько секунд он нажал внутреннюю кнопку связи и потребовал двух человек: юриста и представителя по спецвопросам. Голос у него дрогнул лишь в одном месте.

Грег Томас уже понял: Гуантанамо перестало быть удобной дубинкой против Кубы и внезапно превратилось в мину под собственным ковром. И эта мина теперь тикала не в карибской темноте, а в календаре до выборов.

Я снял ладони с края стола в Гаване и понял, что пальцы снова онемели. В комнате стояла та особая тишина, которая приходит после точного удара. Не победа. Не облегчение. Пространство перед следующим ходом. Когда Измайлов вошел, он сразу увидел по моему лицу главное и спросил без вступления:

— Потрясен?

— Да, — ответил я. — И испуган. Вернее, уже не он, а его система.

Филипп Иванович кивнул, медленно, одобрительно.

— Значит, мы попали куда надо. Теперь ждем ответ и готовим вторую коробку с гвоздями. Американцы редко проглатывают унижение, даже со второго раза. Зато считать умеют прекрасно.