Бегущий пёс

Когда я открыл глаза, долгое время я видел только белый размытый свет, и ничего кроме него. Постепенно, медленно в белом тумане проступали штуки. Я лежал на мягкой штуке и был укрыт тонкой штукой. Возле меня стояла длинная штука, на которой висела толстая прозрачная штука, заполненная жидкой штукой, от которой гибкая штука тянулась прямо к моему запястью.

Это было довольно унизительно. Я чувствовал себя идиотом из-за того, что в голову мне не приходит ничего кроме «штуки». А когда ко мне подбежала низенькая… штука, одетая в белую штуку, я окончательно убедился в том, что я сошёл с ума.

— Сержант, сколько пальцев я показываю?

Кажется, она показывала четырнадцать. Но я знал, что показывают обычно два или три, чтобы убедиться, что у того, кому треснули по голове, не двоится в глазах. Так что я ответил на удачу и, кажется, выиграл.

— Где мы? — спросил я, — и… когда?

— Вы разве не помните?

— Кажется, я потерял память.

Я вскочил, потрясённый этой мыслью.

— Вы должны немедленно оповестить об этом моего начальника, старшего инспектора Вана!

— Э… А где он работает?

— Уголовный розыск, отдел по борьбе с организованной преступностью, скорее…

— Очень хорошо, а где я могу найти его?

— Перестаньте задавать глупые вопросы! — я сказал это немного раздражённо. — Это знают все в Гонконге. Арсенал стрит «1», Центральное управление полиции!

В общем, спустя некоторое время я снова лежал в койке, укрытый тонким одеялом, пытаясь уловить уменьшение количества жидкости в пакете, подвешенном на штативе и соединённом трубкой с веной в моей левой руке. Я размышлял над вопросом медсестры. Она с улыбкой поинтересовалась у меня, не наводит ли меня то, что я без запинки сообщил ей всю информацию, которую я ей сообщил, на мысль о том, что я все же не потерял память. Очень скоро я пришёл к выводу, что так и есть.

Сейчас 15 часов дня, 1 июня 1991 года, город Гонконг. Я сержант уголовного розыска Джон Чин Ли. Я нахожусь в госпитале святой Терезы, в отделении реанимации. А всё из-за того, что кто-то проломил мне череп.

Я ощупал голову, в густых волосах нащупал то, что могло быть зажившим швом. Дело плохо. Чтобы врачи смогли отремонтировать мою расколотую макушку, меня должны были обрить наголо. Если волосы так отросли, думал я, то это означает, что лежу тут уже продолжительное время. Недели? Может даже месяцы… Докладывать шефу уже нет необходимости.

Моя больничная палата была двухместной, с большим окном в коридор, сейчас закрытом жалюзи. Вместе со мной в палате лежал еще один больной. Весь обставлен аппаратурой, с дыхательной маской на лице. Одно из устройств размеренно издавало тихий сигнал, обозначая удар сердца. Возле моей койки стояло такое же. Оно считывало сердцебиение с прищепки на моем указательном пальце.

И тут я вдруг вспомнил.

Нас было только двое. Я и мой старинный друг Ли Вонг. Мы отмечали его повышение. Только что полученные сержантские нашивки. Слишком много счастья и слишком много пива.

Их было гораздо больше. Переулок был слишком темный. Они были слишком злые. Я не запомнил лиц, да и едва ли сумел бы их рассмотреть, будь там светлее.

Голые кулаки против кирпичей и арматур.

Мое дыхание сделалось прерывистым. Датчик у кровати запищал быстрее, еще быстрее.

Я вскочил с койки, вырвал катетер из вены, сорвал с пальца прищепку. Судорожный писк аппарата превратился в ровный сигнал: нет пульса.

Босыми ногами я пошлёпал к моему соседу по палате. Но невозможно было понять, это Вонг или нет. Всё его лицо было наглухо забинтовано.

— Вонг! Вонг, это ты?

Ответом мне было только по-прежнему размеренное попискивание его аппарата поверх ровного непрерывного сигнала моего.

Я дернулся было потеребить его, но остановился, сразу же сообразив, что это совершенно дурацкая затея. Так я мог только навредить больному. Но я должен был знать. Я обязан! Я не могу иначе.

Сердце стучало с огромной скоростью. Я торопливо зашлёпал босиком к двери, дернул ручку, выскочил в коридор и тут же налетел на медсестру. Она едва не упала, но я успел среагировать и удержал её, схватив обеими руками.

— Что вы творите?! — она запоздало схватилась за меня. — Вам же нельзя вставать!

— Прошу вас! — я поставил ее на ноги, но все еще держал за плечи, — скажите, тот другой больной в моей палате, это сержант Ли Вонг?!

— Э… О чем вы говорите?! Вернитесь в койку! И отпустите меня наконец!

— Просто скажите мне. Это мой друг Вонг?!

— Этого больного зовут не Ли Вонг. А теперь сейчас же…

— Тогда мне нужно позвонить!

На звуки суеты подтянулись другие медсестры. Их раздвинул низенький, очень старый доктор в очках с проволочной оправой.

— Больной! — он сердито взмахнул планшетом с бумагами. — Прекратите устраивать переполох! Вернитесь в свою палату.

Я отпустил медсестру, и, не совсем владея собой, схватил за плечи доктора, и тот прямо-таки повис у меня в руках.

— Доктор! Прошу вас, дайте мне позвонить!

— А я вам ещё раз повторяю, вернитесь…

— Нет! — ответил я непреклонно. — Вы не сдвинете меня с места, пока я не сделаю звонок.

Я выпрямился и вызывающе сложил руки на груди: ну попробуйте вернуть меня в койку. Они предприняли пару неудачных попыток сделать это. И тогда я наконец оказался у телефона.

Ладонь сжимала трубку с такой силой, что казалось, та вот-вот раскрошится в кулаке. А палец дрожал от волнения, когда я набирал номер.

Гудки, а затем женский голос:

— Приёмная центрального управления полиции, слушаю вас.

— Говорит сержант Джон Чин Ли, номер жетона 1337. Пожалуйста соедините с уголовным розыском. С начальником борьбы с оргпреступностью.

— Одну секунду, сержант.

Гудки, потом щелчки коммутатора.

— Слушаю, — густой голос крупного человека.

— Шеф, это сержант Ли, я звоню из госпиталя!

Несколько мгновений из трубки доносилась только тишина.

— Джонни Чин Ли, это правда ты?

— Так точно, шеф! Я звоню спросить…

— Твою мать… ХА-ХА. Ущипните меня. Елы-палы, я разговариваю с мертвыми людьми! Джонни, скажи мне имя того врача, который вытащил тебя с того света, я пошлю ему цветы. Нет, ну в самом деле, чтоб меня по лбу…

Это был мой шеф, начальник отдела по борьбе с организованной преступностью, старший инспектор Ли Вэн. И его эмоции были, как и прежде, широки и заразительны. Я сам не заметил, как успокоился и даже усмехнулся.

— …тебя выписывают? Или, может, нужно что? Я сейчас отправлю к тебе…

— Шеф, простите, но я перебью вас. Скажите мне прямо сейчас, что с Вонгом? Где он?

— …

— Шеф?

— Послушай, Джонни, сынок…

— Где сержант Ли Вонг?!

— …

— Да где он, проклятье?!

— Джонни… Ах, черт возьми, твою мать. В общем… Ли Вонга больше нет с нами.

— Вы хотите сказать…

— Ему повезло меньше, чем тебе. Когда прибыла карета, ты был в отключке, а он… он уже всё.

Теперь настала моя очередь молчать. Я не знал, что сказать. С Вонгом мы были… наверное, как ветви одного дерева. Вместе в пеших патрулях, потом больше трех лет на патрульных машинах, после смены, ночью, подъезжали на набережной как в крутых фильмах дверь к двери, курили и болтали. Тысячи бутылок пива пали от наших рук и покоятся на дне залива.

— Соболезную, Джонни, — прогудел в трубку мой начальник. — Мне известно, что он был твоим лучшим другом.

Я будто проглотил язык. Я не мог выдавить ни слова в ответ. Все мои мысли занимал только один вопрос: почему умер он, а я остался жив? Почему именно так распорядилось предназначение?

— Джонни, как ты там?.. Джонни?.. Сержант Ли!

— Порядок, шеф, — проговорил я сквозь ком в горле. — Я в порядке.

— Точно? Слушай, сержант, ты держись там. Я сейчас отправлю кого-нибудь проведать тебя. Потом, будет время, приеду сам.

— Нет, это ни к чему, — сказал я уже немного более твёрдым голосом. А потом, подумав, добавил:

— Впрочем, у меня больше нет необходимости занимать койку в госпитале. Если есть возможность, я хотел бы…

— Не вопрос, я отравлю за тобой этого… стажера. Подкинет тебя домой. Давай, Джонни, не горюй, выше нос. Если что, звони мне. И не вздумай валять дурака.

— Так точно, шеф. Благодарю.

Я повесил трубку и прислонился лбом к стене. Я не чувствовал, что болен физически, но отчего-то было тяжело. Может, было бы лучше, если бы я остался там, в переулке, вместе с Вонгом…

— Больной!

Старый врач все ещё сверлил меня взглядом сквозь очки с тонкой проволочной оправой и сердито сжимал в руке планшет.

— Освобождайте койку, — сказал я безразлично, — я выписываюсь. Осталось ли что-то из моих вещей?

На то, чтобы выписать меня из больницы, ушло несколько ЧАСОВ! Подписи главврача и всех других…

В комнате хранения имущества мне выдали картонную коробку. В тот день мы с Вонгом шатались по улицам в гражданском. Оделись в свои лучшие костюмы и мотались, пьяные, совершенно не чувствуя границ.

Я вытащил из коробки брюки и ремень. Белая рубашка была вся в давно засохшей крови, пиджак изрезан и разорван. Не пострадали только ботинки и черный галстук. В кармане пиджака я не нашел кошелька, в котором были не только деньги, но и карта ID. Но это хотя бы означает, что нас хотели не убить, а просто ограбить. Умышленное убийство и разбой — это и разные статьи уголовного кодекса, и очень разные умыслы. Для нападавших мишенью были не мы с Вонгом, а всего-то наши кошельки. Глупость.

Мог ли я тогда уладить дело миром? Просто отдать бандитам все деньги? Мог ли Вонг сделать так же?

Конечно нет. Мы были слишком пьяны и слишком довольны собой. Нам был абсолютно неведом страх и вообще всякое чувство самосохранения. Мы же оба сержанты, вашу мать! Знай наших! И наших знатно познали.

На дне коробки я нашёл полпачки сигарет, спички, и жетон. Я бы не удивился, если бы бандиты захотели взять его в качестве трофея. Отчего-то не взяли. Что ж, это решает проблему пропажи ID. Когда показываешь жетон, большая часть проблем и волокиты испаряется.

Я оделся. Только рваный пиджак бросил обратно в коробку, его уже не починить. Подпись в книге выписки. И вот я уже сижу на ступенях у входа в госпиталь святой Терезы с сигаретой в зубах. Я выглядел потрясающе: небритый, в не застёгнутой до конца рубашке, которая вся в черных пятнах засохшей крови, и на которой галстук смотрелся совсем глупо.

Мимо, по узкой дороге тащились друг за другом драндулеты с покатыми обводами прямиком из времён войны, а вместе с ними автомобили с хищными, острыми очертаниями из США и Японии. Тянулись вяло фургоны-развалюхи, выезжала из подземной парковки, светя мигалками, скорая помощь, и ржаво-хромовая масса отворачивала к своим краям дороги, пропуская неотложку по центру.

Бандиты, разумеется, забрали и мои часы, так что время я сверял по диодному табло на автобусной остановке напротив развилки дороги. Оно иногда надолго исчезало из виду за автобусами и грузовиками, да и толпы народу на остановке загораживали вид. Мы все находились в плотном, давящем кольце многоэтажек.

Черно-белый полицейский Ниссан появился со свистом тормозов. Затормозил по-мудацки, встав на три места для парковки. Я бросил сигарету и направился к ней. А из-за руля бодро выскочил высокий и худой человек, на котором будто висела табличка, которую можно увидеть за километр: Я ИНОСТРАНЕЦ.

Тут же бросалось в глаза то, что лицо его было устроено иначе. Здесь, в Гонконге, хорошо знали такие лица — европейские. И, конечно, светлые волосы — он был одет в форму, но фуражку оставил на торпеде в машине. Шеф сказал, он стажёр. Из Англии, или откуда-то еще, где все еще помнят, что когда-то была такая Великая Британия. Вроде как несмышлёный, ничего еще здесь не знает. Однако, кривая, нагловатая улыбка не сходила с его рта.

Когда я приблизился, он убрал ухмылку с лица, выпрямился и откозырял:

— Сержант Ли! Рад встрече, сэр. Меня зовут Гарри, сэр. Гарри Коллинз, сэр.

— Да-да, — я махнул ладонью, давая понять, что формальности не нужны. — Шеф сказал, вы стажёр из Англии.

— Вообще-то я родом из Ирландии, сэр.

— К сожалению, понятия не имею, где это, — сказал я, садясь на пассажирское. Коллинз тоже захлопнул дверцу и завел мотор.

— С тех пор, как я здесь, — сказал он, — мне тоже так кажется, сэр.

Загудел мотор, поехали, собачка на торпеде принялась качать головой, также качались подвешенные на зеркало вонючка и чётки.

— Сэр, позвольте вопрос.

— Конечно.

— И кто же вас так измордовал?

Я оглядел себя снова. Никак не укрыть огромные черные пятна засохшей крови на рубашке. Да и не пытался я выглядеть прилично.

— Иногда ты ешь медведя, — сказал я, — а иногда медведь ест тебя.

— Понимаю, сэр. И все-таки поздравляю с выздоровлением. В Центральном о вас уже ходят легенды.

— Брось ты это «сэр». Ты не обязан звать меня так, ты не мой подчинённый. Для тебя я просто сержант.

— Как скажете, сержант, сэр. Могу я спросить…

Тут у него зазвонил телефон. Бросив руль, он схватил трубку, вытащил антенну, разложил телефон. Нам повезло, и мы ни в кого не врезались.

— Алё! Конечно. Уже в пути. Как скажешь.

Он протянул мне трубку:

— Это констебль Ин.

Я понятия не имел, кто это, пока не взял трубку и не услышал голос:

— Мне сказали, ты ожил.

Этот женский голос был будто бы безразличным, почти равнодушным. Почти. Это была констебль Джин Ин, я помнил ее, вспомнил по голосу.

— Добрый день, Джин. Все верно, Гарри везет меня домой. Я…

— Я понимаю.

Голос оставался безразличным. Почти. Еще я слышал, что она курила, и я тоже потянулся за пачкой.

— Я встречу вас по дороге. Тормозните на повороте у Крепости.

— Что-то серьёзное?

— Нет, просто хочу посмотреть на командира нашего подразделения, которого вытащили с того света. Подразделение состоит из меня и иностранного идиота, которого зовут Гарри.

Гарри обернулся на меня и подмигнул:

— Она любит меня…

— …и если он там вдруг что-то сказал про меня…

— …я растоплю её лёд…

— …то я хочу ему напомнить…

— Всё решим на месте. Конец связи.

Я убрал антенну и захлопнул трубку мобильного телефона. Мы направлялись в сторону Крепости. Она зовется Коулун, так же, как и весь полуостров. Она звалась так когда-то в очень далеком прошлом. Теперь же ни один полицейский не сможет сказать о ней, не сказав трех слов подряд без мата.

Что ж, у меня все ещё есть отряд. Разумеется, будто мой прошлый отряд все так же остаётся у меня в подчинении. Сколько меня не было?..

— Сколько меня не было? — спросил я.

— Да я не знаю, сэр. Я приехал два месяца назад по обмену.

Как минимум ДВА месяца. В городе могло произойти все, что угодно, не говоря уже о полиции. Гарри притормозил, и запарковался, на этот раз, ровно. Оценка – отлично.

Перед нами была забегаловка, встроенная в первый этаж ветхого многоэтажного жилого дома. Не лучший сервис, однако, все столы и стулья у стойки заняты.

— Вон она.

Мой взгляд проследовал в направлении пальца Гарри. Она была стройна и кто-то сказал бы, что красива. И можно было бы сказать, что прекрасна, если бы только не это выраженное безразличие, которое источал и ее взгляд, и каждая черта лица, и выражение ее губ, и, даже, сама та поза, в которой мы ее застали. Она курила, откинув запястье, положив локоть на стойку, изогнув спину. И ни одна пьяная обезьяна, отчего-то, не смела подкатить к ней и проверить, как упруга ее задница. Смешно, ее волосы были короче, чем мои после госпиталя. Она была очень коротко острижена для женщины. У меня, конечно, плохо с памятью, но я мог поклясться, что я никогда прежде не видел женщин, которые хотят такую стрижку.

— Необычный типаж, сэр, не так ли? Я как раз в процессе выяснения, так ли коротко она пострижена там, внизу.

— Перестань. Я не поощряю драмы на работе.

Гарри пожал плечами. Мы приблизились, он достал жетон:

— Полиция. Парни, освободите-ка нам места! Слышь, ты! Давай, вставай! Иди домой, проспись!

Двое в дрова пьяные, бритые, точно бандиты, и даже наколовшие себе какие-то кривые наколки, поднялись и набычились. Они рассекали по голому торсу, босые, в одних штанах. Неразумно было ждать от них какого-то понимания, или, хотя бы вежливого возражения:

— Да мне примерно наплевать, кто ты!

Я выступил вперед:

— Полиция, ты что, плохо слышишь? Или жетон не видишь? Я могу сделать так, что его отпечаток навсегда останется у тебя на морде.

— Понял, твою мать?! — крикнул поверх моего плеча Гарри.

Драки было не избежать. Пока они ничего не понимают, мой правый кулак летит в скулу левому, левый в скулу правому. Полетели слюни и сопли.

Заорали, замахали кулаками. Публика вскочила смотреть. Конечно, бесплатное зрелище: мусора замахались с гопниками в синюшном гадюшнике.

Моим преимуществом было то, что они были пьяны, а я нет. Я поднырнул под выпад левого, схватил его за горло и за штаны, перевернул и грохнул на пол.

В руку мне попалась высокая барная табуретка. Я схватил её — тяжёлая, — и с очень лёгким чувством на сердце огрел правого ножкой (самой тяжёлой частью) по плечу и спине.

Оба валялись «ой-ай». Гарри, не успевший даже взмахнуть кулаком, поаплодировал, поджав губу «ничего себе». Мы с ним кивнули друг другу, взяли обоих за ноги и отволокли к обочине дороги. Потом вернулись и спокойно заняли места. Я поставил табуретку на место. На нас накинулся бармен. За ущерб требовал 20 долларов. Брехня, ущерба мы причинили не более чем на один. А популярности заведению прибавили многократно. Но я показал Гарри: заплати, я отдам с зарплаты.

Мы наконец уселись рядом с констеблем Джин Ин.

— На улице драка, а полиция бездействует, — сказал я, будто бы не ей, а своему стакану.

— Я печатаю отчёты, шеф, — в безразличном тоне Джин будто на мгновение проскочила частичка эмоции. — Меня назначили работать на компьютере, шеф. Поэтому я не бью морды, а работаю на компьютере.

Она повернула ко мне лицо. Серьёзное, холодное. Безразличное. Почти. Она дымила сигаретой, будто глядя сквозь меня. А я заглянул ей в глаза, и она не отвела взгляд. Смелая.

— Врачи утверждают, — добавила она, — что после травм вроде вашей некоторые сверхнагрузки, вроде битья морд… не рекомендуются.

— И они абсолютно правы, — ответил я. Для первого дня после месяцев на койке занятие показалось мне тяжеловатым. Все тело охватила слабость, в глазах мерцали круги. Мне казалось, что голова моя едва держится на шее и качается, прямо как у той собачки из патрульной машины Коллинза. Но что мне оставалось делать? Я полицейский.

— Бить морды, говорите… А вы хотели бы, констебль?

— Разумеется, нет. У меня не такая работа.

— Жаль. Но придётся. Теперь ваша работа такая.

— Деааа, — мечтательно протянул Коллинз. — Старое доброе ультранасилие.