Белая Альстромерия

Меня зовут Миэра. Мне тридцать один.

И это история, которую я, наверное, должна была забыть.

Но я её пишу. Чтобы больше не прятаться даже от себя.

Я была замужем восемь лет.

Мой муж — человек, у которого всегда были ответы.

Он не бил, не кричал, не предавал.

Он просто был.

Платил.

Покупал.

Говорил, как правильно.

Меня никто не спрашивал, счастлива ли я.

Я и сама себя не спрашивала.

Жизнь была как белая скатерть: ровно, чисто, без пятен.

А потом — пришёл кризис.

Деньги ушли. Спокойствие — тоже.

И муж стал другим. Не хуже. Просто… пустым.

В доме стало холодно, как в музее.

И я поняла: мне нужно уйти из этой тишины. Хоть куда-нибудь.

Я нашла объявление случайно.

«Флорист. Без опыта. Обучаем».

Я не знала ничего о цветах.

Кроме того, что в детстве всегда мечтала работать в магазине, где пахнет чем-то живым.

Магазин был на углу старой улицы.

Без вывески. С пыльными окнами.

Но внутри — было тепло.

Дерево. Вода. Цветы.

И он.

Он стоял за столом, собирал букет.

У него были сильные пальцы.

Не грубые — рабочие.

Запах от него шёл как от живого растения: чуть мята, чуть стебель, чуть табак.

И ещё — тишина. Не глухая. Настоящая.

— Ты Миэра?

— Да.

— Я Аморио.

— Необычное имя.

— Так и ты не Анна.

Он улыбнулся. Но не смотрел.

И я впервые почувствовала: я нервничаю.

Первый день прошёл как будто без воздуха.

Он показывал мне, как резать стебли,

как не ставить лилии рядом с розами,

как пальцем проверять воду.

Никаких лишних слов.

Но каждый раз, когда он говорил моё имя,

что-то в груди дрожало.

— Миэра, не держи нож так.

— Миэра, гипсофилу не давим.

— Вот, смотри, возьми так.

Он подносил мои руки к своим.

И я чувствовала: мне не должно быть приятно.

Но было.

Я приходила каждый день.

Раньше всех.

И старалась молчать.

Он рассказывал мне о цветах.

Я запоминала — как будто это были стихи.

Он смеялся редко. Но когда смеялся —

мне казалось, я что-то сделала правильно.

Мы не говорили о личном.

Я не говорила, что замужем.

Он не спрашивал.

Но однажды, когда я обернулась резко,

моя обручалка блеснула в свете.

Он увидел.

И всё изменилось.

Он стал дальше.

Реже прикасался.

Молчал больше.

А я — впервые поняла,

что хочу, чтобы он нарушил дистанцию.

Однажды вечером мы остались вдвоём.

Он мыл пол.

Я сортировала увядшие тюльпаны.

Я сказала:

— Ты сегодня молчишь дольше, чем обычно.

Он ответил:

— Я стараюсь не мешать.

— Мешать чему?

Он выпрямился. Посмотрел прямо.

— Себе.

И тебе.

С тех пор каждый день был — напряжением.

Мы не флиртовали.

Не намекали.

Но всё было — между.

Я улыбалась реже.

Он держался ровнее.

Но каждый раз, когда наши руки случайно соприкасались,

мир как будто дрожал.

А потом он сказал:

— Миэра. Давай сделаем так.

Писать письма. Бумажные.

Без флирта. Без решений. Просто…

говорить.

И складывать их сюда, в ящик под стойкой.

Я не знала, как ответить.

Поэтому просто кивнула.

И вот так всё началось.

Первое письмо появилось на третий день.

Сложенное пополам, без конверта.

Чёрная ручка. Мягкий почерк.

Он положил его под стеклянный ящик,

где раньше лежали упаковки с бантиками.

Я нашла его случайно.

Хотя, кажется, искала всю смену.

Миэра,

Сегодня ты пахла мятой.

Я не знаю, мыла ли ты руки этим гелем или это был чай.

Но весь день хотелось дышать ближе.

Прости. Я стараюсь не думать.

— А.

Я прочитала это письмо вечером. Дома.

За кухонным столом.

Пока муж смотрел новости,

а я варила суп, который он не просил.

Я перечитала строку про мяту.

Потом снова.

А потом сжала лист в кулак.

И утром — положила свой ответ.

Аморио,

Это был не гель.

Я просто случайно порезала лист мяты,

когда чистила вазу.

Ты не должен был это чувствовать.

— М.

Так началась наша переписка.

Мы не называли чувств.

Не спрашивали ничего.

Просто писали.

По одному листу в день.

Как дыхание.

Миэра,

Тебе идут зелёные гвоздики.

Я знаю, что ты думаешь, они мрачные.

Но они как ты —

кажутся строгими,

но хранят жизнь.

Аморио,

Я пересадила сухой эвкалипт.

Он начал пахнуть.

Возможно, это тоже ты.

Письма стали чем-то больше, чем бумага.

Они стали паузами.

Потайной комнатой в шумном мире.

Каждое утро — я смотрела в ящик.

Каждый вечер — ждала его реакцию.

Мы не говорили об этом вслух.

Никогда.

Но однажды…

Я пришла, а он уже ждал.

У стойки.

Улыбнулся.

И сказал:

— У тебя синяк на руке.

Ты в порядке?

Я вздрогнула.

Это был не намёк. Не подозрение.

Просто — забота.

Я ответила:

— Всё в порядке.

Это от вазы. Неудачно задела.

Он кивнул.

И ничего не сказал.

Но в тот день в письме было только:

Если тебе когда-нибудь станет страшно —

просто положи цветок в ящик.

Без письма.

Я пойму.

Я плакала.

В ванной.

Тихо.

А потом — пошла к нему на смену.

И впервые — мы молчали весь день.

И всё было сказано.

Миэра

Я знала, что всё уже слишком.

Слишком близко.

Слишком мягко.

Слишком тихо.

Слишком сильно.

Каждое утро — один и тот же жест.

Я открывала ящик.

Он не всегда что-то оставлял.

Но даже когда там не было письма —

там была надежда.

А это страшнее слов.

Аморио

Иногда я приходил раньше неё,

просто чтобы услышать, как она входит.

Тихо. Без лишних шагов.

Как будто не хотела тревожить цветы.

Я знал, как она вытирает руки.

Как морщит нос, когда гипсофила режется плохо.

Как отворачивается, когда улыбается по-настоящему.

Я знал слишком много.

Но знал: знать больше —

значит разрушить.

Миэра

Иногда мне казалось, что всё это сон.

Что я просто играю в жизнь.

Что муж — это реальность,

а Аморио — воспоминание о том, чего не было.

Но тогда он смотрел.

Просто — смотрел.

И всё становилось наоборот.

Автор

Они оба молчали.

Они оба не играли.

Они оба были виноваты только в одном:

в слишком бережном касании душ.

Миэра не искала любви.

Аморио не хотел влюбляться.

Но между ними — был свет.

Не громкий. Не яркий. Но чистый.

А чистое — пугает.

Миэра

Однажды он написал:

Если бы не ты, я бы не понял,

что тишина может быть выбором.

Что доброта — это сила.

Что ждать — это не слабость.

Я прочитала это вслух.

Себе.

И сказала:

— Но я замужем.

Муж в это время спал в комнате.

А я держала письмо

так, как будто держу в руках себя.

Аморио

Однажды я положил ей не письмо.

Цветок.

Один.

Белая альстромерия.

Внутри — ничего. Ни записки, ни строчки.

И она поняла.

Автор

Истории любви редко заканчиваются.

Они просто…

остаются недосказанными.

Их история — не про измену.

Не про выбор.

А про то, как можно полюбить —

и всё равно сказать себе «нет».

Они всё понимали.

Но не позволили.

Может быть, из гордости.

А может быть — из уважения.

Миэра

Я ушла с работы в начале осени.

Без скандала. Без письма.

Просто — не пришла.

Мне казалось, если я останусь —

я однажды возьму его за руку.

И уже не отпущу.

А я не имела на это права.

Аморио

Она исчезла.

Я не искал.

Потому что искать —

значит признать, что ты хочешь, чтобы осталась.

Я молчал.

Но каждый вечер ставил один и тот же цветок в воду.

Белая альстромерия.

Она всегда была для неё.

Автор

Они могли быть вместе.

Но стали — чем-то другим.

Не воспоминанием.

Не грехом.

А тенью, которая остаётся от света,

если смотреть слишком долго.

И всё же —

если однажды вы зайдёте в старый цветочный магазин,

и увидите мужчину с глубоким взглядом

и ящиком под прилавком,

где лежит лишь один цветок —

не спрашивайте.

Иногда любовь —

это просто то,

что никогда не случилось.

Конец. Или нет ?)))