Белая лиса

Под ногами трепыхаются сотни звездочек, а в глазах мутнеет.

Это потому, что я здесь.

Небеса заставляют нас думать, что это – злая шутка. Вот только существа, которые спасаются своей гордостью не могут позволить себя так сломать. Нет, дорогой друг, говорю я, это не злая шутка, это вызов, который бросили мне небеса.

Мне часто кажется, что все в моей жизни либо стальное, либо стеклянное, либо живое. Стеклянный смех, стальной взгляд, живой я. Стальная воля, стеклянное подобие любви, живая мысль и снова по кругу. Живой страх. Стеклянная земля под ногами. Стальные небеса, которые обязательно захлопнут свои стальные ворота. Вселенная схлопнется в ту секунду, когда я ещё буду бежать как пёс из под её стеклянно-земной облавы, но тогда уже облава будет стальная, небеса живые, а земля навсегда останется стеклянной. Живая кровь. Стальная жизнь. Стеклянные мёртвые глаза. Меня поймают. Белые лисы запустят в загривок свои холодные и стеклянные зубы, потом я со стальной решимостью расстреляю детёныша белой лисы, но на следующую ночь я стану белой и живой лисой. Я проснусь от стеклянного голоса живых небес со сталью в груди. Это потому, что я здесь.

Когда гонишь белую лису сквозь себя, она успевает пробраться лишь к краешку глаз. Но ей этого хватит. Уже поздно. Лиса на мгновение сворачивается клубочком над веком и плачет, глядя твоим зрением на полную луну. Её слезы смешиваются с твоими и стеклышком застывают на живых зрачках под стальными ресницами. Мир становится живым, люди стеклянными, а ты сам – стальным, обрёсшим силу духа, но потеряв частичку живого из самого себя. И тогда вы с лисой вместе смотрите своими глазами на мир оставшиеся секунды до исчезновения её белых глаз. В небе сияет красноватая, как заплаканный глаз луна. Лиса уходит, а я вскрикиваю и царапаю веки белыми полумесяцами ногтей. Вокруг все невыносимо живое! Линзы не мягко легли на зрачки: они вонзились в глаза поперёк, словно тонкая отвёртка, достали до самых механизмов внутри зрачка, чтобы перестроить что-то внутри. Ключ, перебирающий нервы под сетчаткой, затронувший металлические шестерёнки, которык покрылись ржавчиной. Я закрываю руками веки, корчусь от боли, под глазами что-то живое, жгуче-живое плачет от боли осколков уже немного потрескавшихся линз. Но меня осеняет мысль, что если я буду плакать, то лишусь этих осколочков, что если буду царапать пальцами веки, то линзы рассыплются – и я больше не смогу видеть. Сейчас я отчётливо понял, что без линз я точно потеряю всякое зрение. Я последний раз зажмурился, вытер слезы и открыл глаза. К режущей боли от слез лисы присоединился ветер в степи, летящий прямо на меня. Но сам не понимая от чего, я раскрыл руки навстречу ему и сжал зубы по-крепче.

Постепенно зрение прояснялось. Вдали, как стая воронов, надвисала грозовая туча, которая, ведомая ветром, смеялась мне в лицо и стремительно неслась на меня. Где-то за ней, словно око кицунэ, скрывалась кровавая луна. И я всю жизнь бежал? Зачем! Меня учили думать, что жизнь – злая шутка для того, чтобы воспринимать опасность как игру; меня учили избавляться от страха, но я лишь бросался то в бой, то от погони, не зная истины. Меня слишком часто гнали псом, слишком часто я думал только о выживании. И я думал, разве это не означало быть живым? Но мир оказался живее человеческого, а сами люди – хрупким подобием стекла...

Лисьим призраком под самой кожей чувствуется, как ветер потоком проходит через закаленную живой жизнью душу.

Это – потому, что я здесь. И это и значит – быть здесь.