Белая ночь

— Почему ты снова такой хмурый? Не любишь гулять?

— Люблю. Но мне кажется, — парень кивнул головой, бросая намекающий, очень показательный взгляд на Бублика. Тот явно пользовался случаем и раз я отвлеклась на собеседника, с невозмутимым видом уже грыз что-то в траве, — что ты выходишь гулять только из-за него.

Я не ответила. Вместо этого спросила:

— Не любишь собак?

Именно в этот момент Бублик начал судорожно давиться тем, что только что съел — и с громким кашлем и рвотой выплюнул всё найденное обратно. Взвизгнул обиженно, словно мы были виноваты в том, что коварную кость — это же была кость, да? — пришлось выплюнуть. Махнул пару раз закрученным хвостом, за который и получил свое имя, словно извиняясь, а затем снова принялся грызть то, что секунду назад изрыгнул из себя. Вот черт!

— Фу! Фу, кому сказала! Бублик, фу, ну какая ты свинья!..

— Нет.

— Не любишь?

— Не очень, — парень отвел глаза от моего дурного питомца и устремил взгляд наверх. Туда, где в молочной дымке неба сверкали маленькие, едва уловимые бусины.

Вообще-то увидеть звезды в нашем регионе, в период белых ночей — редкость. Надо уйти достаточно далеко от фонарей и вывесок, подальше от людей и цивилизации, спуститься по набережной к самому ручью, чтобы поймать их далекое сияние. Надо, чтобы небо было чистое-пречистое, совершенно безоблачное. Много чего надо, одним словом, чтобы сошлось.

— Я больше кошек как-то…

— За что?

— М-м?

— За что любить кошек?

— Хм, — парень странному вопросу не удивился, но задумался. Я ждала.

Наша дружба в целом и строилась на чем-то подобном. На моих, порой неуместных, порой глупых вопросах. На прямоте. На открытости, которую многие сочли бы недостатком воспитания. Взамен он говорил, иногда коротко. Иногда долго и обстоятельно. Занудно. Рассказывал что-то своё или просто отвечал, да, сумбурно, невпопад, но никогда не отмалчивался.

Для меня это и было самым важным. Что меня не игнорируют.

— Наверное за самоуважение.

— Думаешь?

Еще один показательный взгляд на Бублика. Который в данный момент все-таки проглотил кость и теперь вынюхивал что-то в основании дерева. Покрутился-покрутился, пристраиваясь то так, то этак, поднял лапу, чтобы пометить точку, а затем снова уткнулся в кору мокрым носом. Ой, всё.

— Ха! Уверен.

— Ну, не все же такие тупые, — заикнулась я в защиту песиков. Да, Бублику не повезло, он по жизни недалекого ума и совсем без дрессировки, но, — есть же собаки, которые в полиции работают, или наркотики ищут, или еще что-нибудь полезное. Людей спасают из-под лавины, например.

— Есть. Но их мало. Кроме того…

Мой собеседник расставил руки в стороны и покружился на месте, словно призывая: «Оглянись вокруг! Где ты видишь лавину? Лавин на всех не напасешься!».

— Кошки мне всё равно больше нравятся. И они порой видят то, что скрыто от остальных.

Хмыкаю. Что за намеки такие?

— Они хозяев не любят, — привожу аргумент, с силой натягивая поводок. Бублик, в своих исследовательских попытках обнюхать территорию, всё дальше тянул меня в кусты, а сходить с тропинки не хотелось, как не хотелось всё глубже погружаться в тень деревьев. Пёс упрямился, но я была непреклонна.

— Откуда ты знаешь?

— По ним не видно.

Стоило произнести слова вслух, как я сразу поняла, в какую ловушку загнала сама себя.

— По тебе тоже не видно. Но ты ведь любишь? Любишь ведь, правда?

Щеки опалило жаркой волной. Дыхание тут же сбилось. Можно, конечно, ответить напрямую, открыто, откровенно. Выразить словами все-все чувства, что переполняют меня, тревожат, не дают уснуть — как сегодня, когда я вдруг подорвалась гулять с Бубликом поздним вечером, — практически ночью! — но я лишь смущенно киваю.

Зачем вообще поднимать эту тему? И почему сейчас?

Вслух спросить не успела.

— Ну вот, — парень довольно улыбнулся и прибавил шаг, обогнав нас с Бубликом.

На какое-то время он и вовсе пропал из виду, а затем я увидела его далеко впереди, уже у моста. Темный, тонкий силуэт. За спиной маячила «влюбленная пара» под зонтом, очень в тему. Сердце отстукивало сумасшедший ритм. Я попыталась дышать медленнее, чтобы успокоиться.

Сейчас, в дымке белых ночей казалось непонятным, какие из фигур твердые, отлитые из металла, грубого, материального, а какие соткались из ночного воздуха и вороха воспоминаний. Подул легкий ветер, но все сущности, и черные, и белые, так и остались неподвижными, словно были частью общего арт-объекта.

— Хорошее местечко, верно?

Снова киваю, не найдя подходящих слов. Не уверена, что мой жест парень увидел, но повышать голос не хочется, как не хочется ненароком разрушить волшебную атмосферу. Тишина. Он. Я. Мы наедине. Не считая Бублика, конечно.

В этой ауре таинственности есть что-то притягательное и нереальное, что-то сказочное и кукольное, отчего я и сама чувствую себя частью композиции.

«Девочка с собакой».

Как и другие скульптуры вокруг изящно-изогнутого моста.

Оглядываюсь вокруг. Цветы на клумбах потеряли яркость красок, размылись в полумраке. Теплый воздух ласкает кожу, пахнет свежескошенной травой. Легкий сарафан совсем не сковывает движений. Кажется, подпрыгни повыше и зависнешь в полете, подхваченная воздушными потоками. Понесешься вдоль ручья, скользя по поверхности, едва касаясь воды, подобно сгустку тумана.

Отвлекаюсь на Бублика, который в очередной раз взял стойку на ни о чем не подозревающих уток: вытянулся, став похожим на колбасу. Прижал уши к голове, объявляя охоту.

Утки тут плавают, сидят, ходят повсюду, едва ли не под ногами, перемежаясь с бронзовыми арт-объектами — своими каменными копиями, тремя выводками, поставленными то тут, то там, и совершенно непонятно в белесом тумане белой ночи, где настоящие утки, а где каменные изваяния, искусственные муляжи.

Я не хочу переходить мост, потому что на этом наша прогулка закончится. Как в сказке, когда пропадают мороки, стоит лишь пересечь проточную воду.

И не хочу сидеть на скамейке, рядом с перевернутым зонтом, стилизованным под клумбу. Потому что кто-то может подойти и нарушить волшебство момента.

Меня тянет обратно, снова пройти по мощенной камнями набережной, вдоль ручья, вдыхая влажный воздух, слушая неспешный плеск воды и жужжание насекомых, которым так же, как и мне, сегодня не спится. И я тяну поводок, разворачиваясь в обратном направлении.

Еще непонятно кто кого выгуливает.

— Почему мы видимся только летом?

Парень догоняет меня и какое-то время мы молча идем рядом, неспешно фланируя по набережной. Променад кавалера и его дамы с собачкой. Его шагов не слышно, только мои, ну и Бублика, конечно. Пёс вообще всегда создает много шума из ничего.

— Зимой здесь темно. Весь город погружается в кромешный мрак.

Нервно передергиваю плечами, вспоминая зиму. Холод и мрак последнее, что я хотела бы ощутить, гуляя ночью одна по Тихвину. Зимой здесь страшно, впрочем, может ли свет белых ночей защитить от тварей, что прячутся в тенях? А тех, что сидят по квартирам?

— Кстати почему? — ответ я знаю и сама, но всё равно спрашиваю. Хочется сравнить наши мнения.

— А то ты не знаешь, как это бывает, — улыбка парня едкая и острая, тронь и порежешься, — умные мужи в администрации Тихвина продвинули очередной проект по экономии. Давно уже. Да так «сэкономили», что уличные фонари больше и не горят толком.

— Пациент скорее мертв, чем жив?

— Ага.

В такие моменты мой спутник кажется старше, опытнее. Помнит что-то о более ранних временах, возможно даже о тех, когда меня еще и в проекте не было. В этом наша разница, кроме очевидного, конечно.

Опускаю глаза и нервно рассматриваю белые ремешки босоножек, а затем снова отвлекаюсь на Бублика, который умудрился залезть прямо в куст и запутаться в ветках, да так основательно, что чуть не повесил сам себя на затянувшемся поводке. Балбес!

— Граттаж.

— Что?

Слово мне незнакомо, но наверняка имеет отношение к искусству. Я давно заметила, что мой спутник увлекается подобным. Он и сам весь как произведение искусства — изящная скульптура гениального мастера, высеченная из белого мрамора.

— Если рисовать Тихвин зимой, то придется использовать граттаж. Это такая техника выцарапывания рисунка на черной поверхности. Вначале натирают бумагу воском свечи, потом покрывают черной краской, а затем иголкой царапают рисунок.

Белое на черном. Почему-то я сразу представила купола монастыря в полной темноте. Да. Зимой здесь именно так. Темно и мрачно. Забытое всеми местечко.

— А летом?

Парень снова кружится, раз, другой, а затем запрыгивает на парапет, легко и непринужденно. Мне хочется его одернуть, предупредить об опасности. Но рука, готовая ухватить, удержать, безвольно опускается вдоль тела.

— Летом? Акварель, конечно.

Оглядываюсь по сторонам. На звенящий обманчивый воздух, на тени, которые в матовом свечении стали дымчато-пепельными и растеклись по мокрому картону. Киваю.

— Акварель. Согласна. Фу! Фу, Бублик, фу, кому сказала!

Мы доходим до «Свитка» — еще одного арт-объекта, поставленного у ручья, — и какое-то время и внимание уходит на то, чтобы оттащить Бублика подальше от постамента. Это явно неподходящее место, чтобы оставлять здесь свои «отметки о посещении». Наконец пёс отвлекается на шум от воды. На уток, как ни в чем не бывало, вальяжно проплывающих мимо. На что-то в тенях, что видно только ему одному. Не только кошки видят странное?

«Оберег верный на удачу, для дел и помыслов чистых», — делаю шаг ближе к постаменту и скольжу глазами по надписи на свитке.

«Покуда где-то в водах реки Тихвинки и Царицына озера ходит Царицына щука, будет всё ладно в землях наших», — читает мой спутник вслух продолжение из-за моего плеча и тут же едко комментирует, — а река теперь из берегов выходит только по весне, затапливая деревни ежегодно и каждый раз внезапно! В остальные же сезоны Тихвинка так обмелела, что щук здесь сто лет не видели.

— Думаешь, поэтому «всё не ладно»?

— Нет, конечно. Чтобы «всё было ладно» надо что-то делать, а не на сказки надеяться, — грустно смеется парень, но я не слушаю. Смотрю на его профиль. Любуюсь улыбкой. Пожалуй, когда мы говорим о проблемах города, он становится слишком язвительным. Мне это не нравится.

— Тихвин вообще можно назвать лечебным городом.

— Лечебным? Почему?

— Сплошные аптеки на каждом шагу, — его глаза горят ярче любых звезд. В них притаилось что-то из прошлого: злость? обида? неловкие воспоминания? Что-то темное, чего я не хочу касаться.

— Аптеки, аптеки. Вперемешку с алко-маркетами — для болезней души, если аптеки не помогли.

— Фу, — сейчас мои слова адресованы не Бублику, и пёс удивленно косится на меня, фыркая влажным носом. Пытается понять, бедный, что на этот раз он натворил и чем заслужил гнев хозяйки?

Вздыхаю. Заправляю сбившуюся прядку за ухо, мну складку на подоле сарафана. Мы почти дошли до «Царицыной щуки», следующего арт-объекта на пути, и я спешу переменить тему.

— Я — как эта щука.

— Такая же гибкая? Такая же зубастая? Скользкая? С жабрами?

— Ах ты! — сердито топаю ногой, хотя и понимаю, что парень шутит. Я не обиделась, но всё равно показательно дую щеки.

— Ладно-ладно, не злись! Так почему?

— Почему что? — делаю вид, что не поняла вопроса. Но нет, «съехать» с темы не получится.

— Почему ты такая же? Почему как щука? — теперь он серьезен. Значит придется отвечать честно.

— Не могу уплыть далеко, как бы мне не хотелось.

— А хотелось?

Пожимаю плечами. Пока не очень. Но в будущем наверняка захотелось бы. Или нет? Мой спутник молчит, ожидая объяснений, и я вынуждена продолжать говорить, раз уж начала:

— Я… м-м-м… в детстве болела много. Тяжело болела. С осложнениями. Вот маме и посоветовали взять прядь моих волос, да и утопить в реке.

— В Тихвинке? Зачем? — спасибо хоть не шутит на тему «кого утопить».

— Обряд такой. Срезаешь прядку с больного человека, идешь и топишь в местной реке, ручье или озере. И все хвори вместе с волосами уходят на дно, вот только…

— Только?

— Вода местная больше человека не отпустит. Никогда. Связаны мы теперь крепко-накрепко. Волосы — они ведь прочные, хоть и кажутся тонкими. Не разорвать.

Какое-то время молчим. Тишина живая, она колеблется между нами, дрожит от легкого ветерка, ложится на плечи. Пахнет цветами и травами. Бублик, пользуясь тем, что на него не обращают внимания, пристраивается к основанию щуки, задрав лапу. Тьфу ты, всё-таки оставляет пометку для других собак! Совершенно некультурная псина!

— Ты поэтому купаться боишься? Думаешь, что-то, что однажды тебя спасло, теперь на дно утянет?

Фыркаю. Забавное предположение. Нет, конечно.

— Причем тут обряды? Я плавать не умею. Без всяких обрядов иду на дно как топор.

— А-а…

Парень вдруг нервно хихикает и отступает подальше в сторону, словно давая мне больше пространства. Ух, а я и не заметила, что мы потянулись, придвинулись, почти прижались друг к другу.

Тоже делаю шаг в сторону. Гордо вскидываю подбородок. Еще не хватало, утешения просить! Не тот случай, не тот собеседник. Тут бы наоборот…

— Знаешь еще какие-нибудь ритуалы?

Почему-то сейчас, в звенящей прозрачности белой ночи, под сводом звезд, уже почти укрытых облаками, такие разговоры особенно притягательны. Заговоры, духи и обряды, древние культуры и волшебство — всё это кажется более реальным, настоящим, а вот материальные скучные вещи, наоборот, рассеиваются как черный удушливый дым, отравляющий чистый воздух.

— А если знаю, то что?

Моя очередь вредничать, и я отступаю еще дальше. Смеюсь и показываю спутнику язык. Не удержалась! Хотя и выглядит это, должно быть, по-детски. Интересно, какой он видит меня? Глупым ребенком? Несмышленышем? Или всё же разговоры о любви не просто так?

— Расскажи.

— Нет. Ты смеяться будешь.

— Не буду, правда. Расскажи! Пожалуйста.

Что-то в его голосе меня трогает. Какая-то жалобная, трагическая нотка, хотя он никогда не признается мне в том, что ему грустно, плохо или одиноко. Не говорит о прошлом. Не вспоминает.

Несмотря на всю нашу открытость и честность, на долгие разговоры и вопросы есть темы, которых мы не касаемся. Сознательно избегаем. Это как не трогать свежую рану — и надеяться, что со временем она затянется, зарастет красноватой тонкой кожей, лишь бы не сковырнуть корочку раньше времени! Чтобы не открылась снова, не начала кровоточить.

— Ну хорошо, будь по-твоему. Я расскажу, но чур не смеяться!

— Договорились.

Клясться не прошу, это было бы глупо, правда? И тоже по-детски. Не хочу, чтобы он считал меня маленькой, хочу, чтобы видел во мне…

— Есть, например, обряд на суженного.

— О-о-о, — тянет он с коварной ухмылкой.

— Ты же обещал не смеяться! Обещал!

Я бы ударила его сейчас, если бы могла дотянуться! Не больно, а обидно, лишь в наказание. Или пнула бы. Но мы оба знаем, наши перепалки всегда — только словесные.

— Так вот, — выдыхаю и объясняю, — есть обряд на суженного. Надо загадать характер человека, которого ты хочешь повстречать, подобрать цвет нитки «в тон» и завязать её на левой ноге. На щиколотке. На три узла. И когда нитка истлеет…

— Ого! Долго же ждать придется!

— Ну так! Не все же сразу, хоп и на блюдечке! Слушай дальше, не перебивай. И когда нитка истлеет, то сама оборвется. Тогда-то нужный человек и повстречается.

— Да? А в чем подвох? — парень смотрит на меня пристально, и я не пойму, он то ли еще смеется надо мной, то ли сейчас как никогда серьезен. В его глазах отражение тех звезд, что уже давно спрятались за тучи над головой.

— Почему сразу подвох?

— Ну… раз ты знаешь, как проводить этот обряд, то наверняка пробовала. Пробовала ведь, верно? Признавайся!

— Ну да, — щеки мои опять заливает стыдливым румянцем. Как же глупо! Не надо было рассказывать.

— А раз пробовала и продолжаешь верить, значит, по-твоему, обряд сработал? Да? Но что-то я не замечаю вокруг принца на белом коне. Принц! — Мой собеседник начинает оглашать окружающее пространства громкими криками, — Принц, ау! А-А-У-У!

— Перестань! Хватит! — заткнуть уши мне мешает поводок в руке. Снова злюсь. На сей раз почти по-настоящему, — ты порой хуже Бублика!

Пёс радостно машет хвостом, заслышав свое имя.

— Ну ладно-ладно, не принца. Хотя бы богатого парня на белой машине, да? Но рядом с тобой только я. Гуляю с тобой ночью, наедине.

Молчу. Если сам всё понимает, то зачем что-то говорить? И так рассказала лишнее, то, что хотела оставить только себе.

— Я и больше никого. Что-то пошло не так, верно?

В его словах есть доля истины. Черт! Да. На самом деле всё, что он говорит — чистая правда. Я действительно повязала нитку на лодыжке, на три узла, как и требовалось, и она буквально через пару дней порвалась. Истлела — не истлела, может я неловко дернула её или зацепила за что-то неаккуратно, но как факт. Как раз тогда-то мы и познакомились. Сколько же времени уже прошло!

Дурацкий обряд.

— Я нитку белую выбрала, — признаюсь. Дергаю поводок, хотя Бублик послушно бежит рядом и больше не сует свой любопытный мокрый нос куда не надо. Пёс обиженно фыркает. Кажется, искренне возмущен, что хозяйка обижает его ни за что.

А я уже готова бежать прочь. Неловко-то как!

— Белую?

— Белую. Кто ж знал! — Снова вздыхаю. Смотрю на здание Дворца Культуры, которое мы почти обогнули. На фонари. На припаркованные машины. Куда угодно, лишь бы не в глаза.

— В какой-то мере ты прав. Я ведь и правда мечтала о принце, а принц он ведь какой? Если и выбирать цвет, то белый, разве нет? Думала, будет парень ласковый. Добрый будет, хороший. У тебя вот с чем белый цвет ассоциируется?

— С мороженным. Со сладкой ватой.

Цокаю языком и закатываю глаза. Кто о чем! Тут про человека речь, про его характер, а он лишь бы о еде!

— Со снегом еще. С началом чего-то.

— Началом?

— Ну-у, когда белый лист. Нетронутый еще. Самое начало жизни.

Есть ли на самом деле грусть в его голосе или это мое воображение заставляет слышать то, чего нет? Непонятно. Но чувство неловкости моментально сменяется чувством вины. Да, мы не говорим о некоторых вещах, не касаемся их, но всё-таки кожа рядом с раной всегда зудит и чешется, правда?

— Белый, значит?

Какое-то время парень молчит, а потом начинает беззвучно смеяться. То есть я не сразу понимаю, что он смеется. Сперва мне кажется, что его тело содрогается в конвульсиях, от слез, от немой истерики, но потом мой собеседник разгибается, и я вижу его улыбку. Широкую, открытую. Прекрасную. Запоздало вспоминаю, что белый цвет в некоторых культурах считается траурным.

Как же горько. Нестерпимо горько смотреть.

— Здесь раньше был фонтан.

— Что?

— Фонтан, говорю. Раньше здесь был. Вот на этом самом месте, где теперь статуи.

Перевожу растерянный взгляд на высокий постамент, на котором кривым изваянием застыла долговязая фигура. Прославленный Римский-Корсаков. А ближе к нам, у ног известного композитора на каменном бревне сидит один из его персонажей — разухабистый бородатый гусляр.

Какая резкая, внезапная смена темы разговора, но делаю вид, что всё нормально.

— Настоящий?

— Да. Какое-то время работал, потом нет. Сломался, наверное. Потом вообще забетонировали, а теперь видишь, какая красота.

— И впрямь.

Красиво, не спорю. На постаменте под ногами Римского-Корсакова сюжеты из его произведений. Обхожу памятник кругом, рассматривая вылитые, выгравированные сценки, одновременно дергаю поводок, мешая Бублику оставить очередное «послание». Умеют же люди делать красоту! Только вот…

— Почему настоящая красота в мире такая зыбкая?

— Что?

Стискиваю зубы, чтобы высказать вслух то, что волнует сердце, лежит темной тенью на душе. Самые важные слова всегда давались мне тяжело и сопровождались непрошенными слезами, не потому, что больно, хотя и это тоже. Это еще с детства. Нет привычки делиться сокровенным, что ли? Нет нужного навыка — рассказывать близким людям о чем-то важном легко и без усилий.

— Человек старается, конечно. Пыжится. Создает прекрасное, ваяет, но… Почему всё самое красивое в мире — нереально?

— Что ты имеешь в виду?

Мой спутник по-прежнему делает вид, что не понимает. Ой ли? А может дает мне возможность отказаться от задуманного? Заколдовать, запереть на губах слова, что вот-вот готовы сорваться прочь, а сказанного, как известно не воротишь.

Но я хочу их произнести. Давно хочу. Очень.

— Смотри. Эта белая ночь. Эти далекие, едва заметные звезды.

Наши взгляды устремляются вверх, туда, где звезд уже давно нет, словно и не было никогда. Спрятались за вереницей облаков, скрылись в глубинах космоса. Мир вокруг с каждой минутой становится всё светлее. Ночь заканчивается.

— Это… ощущение чего-то пронзительного и прекрасного в звенящем утреннем воздухе. И ты. Особенно ты.

Делаю глубокий вдох и произношу то запретное, заветное, откровенное, что давно рвалось наружу.

— В этом мире всё, что я люблю, словно ускользает сквозь пальцы и не оставляет следа. И даже ты.

Пытаюсь дотронуться до парня, и мои пальцы, ожидаемо, проходят насквозь. Лишь остается странное ощущение тепла на коже. Живого, настоящего и неуловимого. Так всегда бывает, когда пытаешься коснуться призрака, ведь наши миры никогда не пересекутся. Рядом жалобно скулит Бублик.

— Я люблю тебя. И всегда буду любить, где бы ты ни был.

Последние слова произношу едва слышно, скорее для себя. Ночь в очередной раз горько вздыхает, прощается и рассеивает светлую фигуру в воздухе.

Это глупо, любить призрака, но ничего не могу с собой поделать. Порой я думаю, что просто придумала его — всё-всё выдумала, от начала до конца — и он не существует. Не ходит рядом, не слушает, не рассказывает истории, не вспоминает о прошлом, но наступает белая ночь и мы встречаемся у моста. Снова.

Очередная влюблённая пара Тихвина.