Белая Поляна

Сентябрь с первых же дней пришёл с дождями. Нудными и бесконечно тоскливыми. Ведь каждый день почти одно и то же. Сперва крупные и тяжёлые капли, словно ядра забойные из осадных артиллерийских орудий. Бухают, стремительно падая вниз. Потом – мелкие, но частые, барабанят, обещая отыскать самую крохотную дырочку в старой и многократно латанной-перелатанной крыше.

Капли бьют настойчиво по глубоко изъеденному ржавчиной железоу, которое хоть и красят суриком почти каждый год местные мужики, нанимаемые за три литра мутного и очень похожего на коровье молоко, самогона, но всё без толка...

И по факту выходит, что мужики эти каждый раз за свою работу исправно получают свои большие бутыли с длинным узким горлышком и толстыми боками, которые почему-то называют четвертями. Но после их крашения дыры не пропадают вовсе. Так что толку от их работы никакого…

И поэтому на чердаке и в сенях периодически случаются особо обильные протечки, и там постоянно стоят вёдра и кастрюли, лохани и ванночки, тазики и ковши…

И обычно за средней сырости ночь наливается двенадцатилитровое ведро. Это если в него одно слить со всех поставленных под прорехами ёмкостей. И это ещё хорошо.

Но вот же прямо беда какая-то приключилась. В последнюю неделю хляби небесные разверзлись окончательно, и словно наступили дни Великого потопа.

И вот уже обильно напитанные влагой тучи щедро выжимают всё своё содержимое на кем-то проклятый наш разнесчастный посёлок. И, как ни старайся, а уже тазиков, вёдер и ковшей не хватает. Расставленные «по дырам» они то и дело переливаются через край и выплёскивают лишнюю воду на струганные доски, потемневшие и даже начавшие слегка подгнивать от непросыхающей влаги.

Да и утро такое же – тоскливое.

И только после полудня небо ненадолго проясняется.

Однако же возникающая было преждевременная радость о возможном «окончании небесной пытки» оказывается весьма скоротечной. Буквально через два с небольшим часа земля под скользящими лучиками пусть и яркого, слепящего глаза, но уже совершенно не жаркого осеннего солнца не успевает даже как следует подсохнуть. Кудряво-чёрные тучи-губки опять сгущаются, чтобы вновь заплакать.

И потому скользкая поносного цвета глина, нарытая экскаватором и неприступными «эверестами» сваленная возле домов и по всей улице, теперь постоянно плывёт, не давая никакой возможности выйти погулять без риска свалиться с коварно-скользкой тропинки в канаву, что почти до краёв заполнена водой.

И уже который день для бабушки Ежелины вся эта расхлябень стала наиглавнейшим предметом возмущения:

- Ироды окаянные! Развели киселя пожиже… Да этого чухонца самого бы заставить поползать здесь в костюмчике своём… Теперь вот до морковкина заговенья грязные горы торчать будут…

И вот так, причитая и охая, она намеренно громыхает в чулане кухонной посудой – то ухват уронит на пол, то печную кочергу, вроде бы мирно стоящую у стены, но почему-то каждый раз попадающую под ногу в минуты нервного возбуждения.

А после, словно припоминая о своих больных ногах и тяжёлой походке, как будто с немалым удовольствием наступает на слегка шатающиеся и сильно скрипящие половицы, словно таким образом пытаясь выразить негативное отношение ко всем этим нерадивым коммунальщикам, которые так неудачно затеяли прокладку водопровода как раз накануне распутицы.

Оно, вроде бы, полезное дело затеяли, и для простого люда очень нужное, да только вот обернулось всё как-то по-дурацки.

Прямо как по писаному.

Говорил же в своё время один весьма известный персонаж: «Хотели – как лучше, а получилось – как всегда!».

Вот и здесь «как всегда» получилось...

А всё почему? Так из-за спешки неразумной и непроходимой глупости ретивых не в меру прогнувшихся чиновников, решивших с какого-то перепугу аккурат перед выборами в Государственную думу и – одновременно – поселкового главы подарок сделать местным избирателям.

Это чтобы «щедро одаренный» электорат, испытав чувство великой благодарности и вдохновения, дружными и стройными рядами пошёл голосовать. И не просто, побросав в прозрачную урну некие «бумажки» с абы каким непонятным результатом, а «правильно» и осознанно.

То есть не за абы кого, а за «благодетеля и радетеля народных, интересов» – Антона Викторовича Койдула.

Того самого…

То ли карела, то ли эстонца, то ли латыша, то ли вообще «записного» финна. И хотя по паспорту он официально был русский, но за русского его никто не считал. Поэтому на всякий случай про себя и называли – «чухонцем».

Не любили его в поселке, считая прохвостом и «лизоблюдом высшей категории» по отношению к вышестоящему начальству.

Ведь именно за лизоблюдство своё он и был назначен нашим посёлком руководить, не имея на то никаких особенных талантов – ни в строительстве, ни в благоустройстве, ни в глобальных финансовых делах.

Более же прославился не делом, а умением говорить красивые и хвалебные тосты, а также жарить на природе вкусные шашлыки.

А ещё песни звонкие застольные перед начальством виртуозно исполнял, получая за это весьма хвалебные отзывы и полупьяные пожелания дальнейших успехов в управлении посёлком, который меж тем с каждым новым днём всё более хирел…

Потому как песнями и вкусными шашлыками ухожен не будешь.

Вот и теперь с благоустройством казус вышел.

Сначала труб долго не было. Ждали, взирая на раскопки. Потом трактор-бульдозер сломался. А как сделали – тракторист запил.

Да так конкретно запил, что однажды, в утреннюю пору, терзаемый нестерпимыми страданьями похмелья, снял с важно-государственной машины и тут же продал куда-то на сторону какую-то супер-важную и дефицитную деталь, замену которой потом четыре дня нигде найти не могли. Ведь даже в соседний район за сорок километров мотались, только чтобы на замену что-то получить.

Нашли… Получили… Поставили…

Только вот потом дожди нескончаемые начались и, пока суд да дело, уже и выборы подошли.

И прошли…

И, надо же такому случиться, по итогам выборов именно нынешний глава чудесным образом всё-таки удержался в своём кресле. И пусть даже, что понятно, никто из жителей в конец размокшей улицы за него не голосовал. Более того, никто даже не подумал, чтобы сходить на избирательный участок. Вот ещё – какое счастье брести по скользким ухабам глинистым?!

И что? Всё равно Койдула выбрали. Видимо нашлись другие «задобренные»…

Ну а после того разнесчастный водопровод, с точки зрения местных властей, как-то сразу перестал быть актуальным. Уже на ближайшем депутатском заседании поселкового совета его первоочередность поставили под сомнение.

А к тому же почти сразу после выборного дня затяжные «мелкие» дожди сменились проливными. И «успешно ставший на ход» тот самый трактор-бульдозер с тем же самым трактористом естественным образом начал вязнуть в жидкой глине.

Подогнали было гастарбайтеров с лопатами, но и они, быстро разобравшись сколько им обещано, и что всё-таки им заплатят в реальности, быстренько исчезли в неизвестном направлении. То ли отправились на более хлебное лопатокопание, то ли вернулись в свой родной Таджикистан…

А водопроводные трубы, которые привезли на КамАЗе, – так и не разгрузили. Завяз он в грязи по самые рессоры, не добравшись до места раскопок две сотни метров.

Понятно, что без крана не обойтись. Но кран даже близко не подъедет – увязнет по самое не могу. И по всему выходит – нужно заморозков ждать…

Меж тем слухи поползли среди народа:

«Все уже давно по-другому решено! Трубы, конечно, разгрузят и даже застрявший КамАЗ вытащат. Да только опосля загрузят обратно и увезут на Подгорную площадь, где местный «миллионер» Жоржик Суманян торговый центр строит… Он, мол, за эти трубы уже заплатил кому следует, а с прочими договорился. А здешние ямы-холмы по первому морозцу бульдозером сравняют. Естественно – без труб».

Да и кому они теперь нужны? Трубы эти...

Жили сорок лет без водопровода, и ещё поживём.

До следующих выборов…

А пока – терпи народ. Скачи с кочки на кочку. Или дома сиди…

Вот Алеша и сидит, с грустью глядя в забрызганное жёлто-коричневой грязью окно, мечтает лишь о том, что «скоро приедут родители и увезут, наконец, его в город, большой и красивый, в котором он жил раньше, и откуда почему-то пришлось уехать».

Скучно ему…

И не только из-за дождей…

Друзей, с кем можно поиграть, нет. Ни на этой улице, ни на соседней. Кому-то еще и трёх лет не исполнилось, а кому-то – они не в счет – уже за четырнадцать …

Вот если бы в школу пошел, то, наверное, нашлись бы друзья. Но ведь это только на будущий год. Нет в поселковой школе класса шестилеткам, а к семилеткам Алёшу, пусть он даже и читать, и даже немного писать умеет, и очень учиться хочет, категорически не берут.

«Вы на мальчика-то посмотрите. Он же у Вас ну совсем крохотный! – заявила завуч Галина Петровна, лишь мельком взглянув на приведённого кандидата в ученики, – Сами посудите, куда я его определю? Его же одноклассники заклюют! Вы что, не знаете – какие нынче дети?».

И трудно не признать её правоту…

- А хочешь, я тебе сказку расскажу? – сжалившись над окончательно упавшим духом внуком, спросила бабушка.

- Про Кощея, - тут же встрепенулся Алёша.

- Так я ж тебе вчера про него рассказывала…

- И сегодня расскажи.

- Ну, хорошо, тогда слушай…

«В стародавние времена то было. Жил в небольшой деревеньке, что средь лесов да болот затерялась, мальчик Радмир. Родители его умерли, а жил он у дяди своего по отцу с тремя братьями двоюродными да сестрой, которые его и за брата-то не почитали вовсе, и всё время обидеть чем норовили... Да и дядя Гостомысл не больно-то привечал – куском хлеба попрекал постоянно и бил нещадно за любую провинность, пусть даже если Радмир не был ни в чём виноват. И до того однажды дело дошло, что решил мальчик вовсе уйти из дома куда глаза глядят. Хоть зверям на съедение, хоть врагам в услужение.

А врагов всяческих в то время вокруг немало промышляло. Правда, на деревни они нападать не решались, ведь это нужно против мужиков впрямую идти, могут и отбиться. Но вот скот угоняли, а то и мальцов, вроде Радмира, ловили. Бывало, уйдет кто за грибами – и не вернётся. Это – считай – разбойники поймали да на рынке невольничьем продали, а то и чёрные ведуны в услужение себе определили.

Но того Радмир не боялся.

К тяжелой работе он привык, и у Гостомысла испытывал её сполна. Зато попрекать куском хлеба не будут, да и задиры братьев позади останутся. Тем более, там будет он – пусть изгоем – но хотя бы равным среди изгоев, а здесь он изгой среди прочих.

Поэтому в один из дней мальчик насушил ржаных и овсяных сухарей, да колодезной воды налил в бутылки, и в путь-дорогу неизвестную отправился.

Пошёл по незнакомой тропинке куда глаза глядят, ягоды и травы вкусно-съедобные по пути собирал, из самодельного лука птицу бил, да поджаривал её, раскладывая на угли почти прогоревшего костра.

И – неизвестно – сколько бы так бродил он по лесам-болотам, но повстречались ему разбойники.

- Выворачивай карманы. Отдавай злато-серебро!, - закричали они.

Бросил Радмир на землю почти пустую котомку, в которой почти ничегошеньки не осталось, кроме ягод да грибов, собранных поутру:

«Нет у меня богатства! И взять с меня нечего!».

Но не отстали разбойники. Окружили мальчика:

- Кто такой?

- Откуда идешь?

- Куда направился?

«Иду без цели. Потому как некуда мне идти… Сирота я и никому не нужен…Если отпустите – дальше пойду. Убьете – никто по мне не заплачет», - ответил Радмир.

И хотя всё по честному сказал, не поверил ему главный разбойник:

- А может ты – шпион какой? Высматриваешь тут по приказу воеводы, ищешь нас, чтобы дружинникам сдать?

- Не отпустим тебя, но и убивать не станем – вдруг правду сказал…

- Посиди пока на привязи, а там посмотрим – что с тобой делать…

Привязали мальчишку веревкой к сосне высокой, да и пошли свои разбойничьи дела обсуждать. Горячей похлебкой, правда, накормили – и на том спасибо.

А утром свист да грохот. Две стрелы пролетели рядом: одна умчалась куда-то в чащу а другая в соседнее дерево плотно вошла.

Вот тут и охватил Радмира настоящий страх:

«Кто стрелял»?

А паче того заметил мелькнувший злой взгляд главного разбойника: «Не иначе ты, малец, навел!». Того гляди сейчас мстить кинется…

Однако не успел. Возможности на это, видимо, уже не осталось – от летящих стрел и разящих мечей закованных в кольчуги воинов отбиваться нужно. А кто это такие напали – дружинники или душегубы похлеще встреченных разбойников – лишь гадать оставалось.

А как всё свершилось, и разбойничий стан был разгромлен окончательно, подошел к Радмиру высокий и худой воин, стройный и сильный, но с лицом глубокого старца.

Сняв шлем, грозно спросил:

- Кто таков, отрок? Что делаешь посреди леса?

- Р-р-р-радмир, - выговорил мальчик с трудом. Вдруг такая оторопь его взяла, страх накатил.

- Откуда такой?

- Из д-д-д-деревни… С-с-с-сирота я…

- А сюда каким ветром занесло?

- П-п-п-по л-л-л-лесу ш-ш-ш-шел…

- И пришел! – расхохотался воин и, видимо решив, что узнал достаточно, повернулся к своим и скомандовал:

- Убитых в болото! А этого… - кивнул на Радмира, - с собой заберём!

Сказка была длинная и Алеша никогда не мог дослушать её до конца… Вот и сейчас хмурая погода и стук дождика в окно и по крыше сморили его в сон.

А где-то около обеда, когда на улице дождь, наконец, закончился – и как-то даже это неожиданно случилось – и сквозь тёмно-кисельные тучки весело проглянули солнечные лучики, но не настолько жаркие, чтобы хоть сколько-то подсушить донельзя размякшую глину… так, чтобы Алёше можно было позволить выйти на прогулку – к бабушке пришла гостья.

Соседка тетя Аля, через дом живущая. Она частенько заглядывала «на огонёк» чайку попить, а ещё поделиться свежими новостями.

Подружки-старушки «закрывались» в чулане, который одновременно был и кухней, поддёрнув подшитую на леске тряпичную занавеску, и тут же начинали на все лады долго рассуждать о своем, о бабушкином…

Говорили о погоде и внуках, о непролазной глине и магазинных ценах, о поселковых безобразиях и стреляющих болях в коленке, что шестилетнему Алёше как-то было совсем не интересно.

Тетя Аля всегда приходила с гостинцами для Алёши. То леденец сахарный принесёт, то плюшку, самой испеченную, то маленькую игрушку – машинку со спичечный коробок или пластиковую черепашку Ниндзя, давным-давно извлечённую из шоколадного яйца, от внука оставшуюся.

Уже давно вырос внучок, а вот до правнуков, как тетя Аля частенько вздыхала: «Так, видимо, дожить не судьба. Болезни вконец замучили. Да и внучок что-то на девок вовсе не смотрит».

- Дак ему ещё и семнадцати-то нет, молодой он ещё, - попробовала успокоить тетю Алю бабушка.

- Какое там – семнадцать! В прошлом месяце уже восемнадцать минуло. Со дня на день повестку в армию ждёт… А с девками так и не погулял как следует. И ждать его не будет никто.

- Так, может, оно и к лучшему, что никто ждать не будет? И он не будет надеяться, - тут же вставила слово бабушка Ежелина, всегда умеющая в любой ситуации находить что-то хорошее, хотя часто бывало и наоборот, – Нынче, ведь, сама, наверное, знаешь, солдат не больно-то дожидаются. Раз – и замуж. А он там – служи себе.

- Может и к лучшему. Да не о том разговор… Не смелый он какой-то. Шарахается от всех. Только и делает, что за ящиком своим сидит. Чего-то там высматривает непонятное, да по кнопкам стучит. Скоро совсем глаза спортит.

- Да ты не волнуйся. В армию сходит, глядишь – и образумится, другим станет. Твой Толик, помнишь ведь, наверное, по молодости тоже охламон из охламонов был. Половина посёлка балбесом его величала. А как с армейской службы вернулся, да – с сержантскими нашивками, так сразу человеком считаться стал, и женихом завидным. И женился сразу, и дети пошли, и на работе чуть не первый. Да что я тебе рассказываю? Ты, чай, лучше меня всё знаешь.

- Дай Бог… Дай Бог…

На сей раз, после обычных слов приветствия – «Ну, здравствуй, герой!» – тетя Аля вручила Алёше набор цветных карандашей в картонной коробочке:

«Рисуй! Понравится, глядишь – художником станешь! Вспомнишь тогда Алевтину Николаевну…».

«Спасибо», - ответил Алеша и тут же раскрыл коробочку – посмотреть подарок.

Так его бабушка учила:

«Дарят чего – благодари и обязательно посмотри, что подарили… Покажи что – рад, вежливость прояви. А уж потом – хоть на полку закинь подальше, хоть выкинь в помойку, если не нужно… дело твое».

Вот и сейчас «умный и вежливый» Алёша взял тонкую клетчатую тетрадку и тут же, усевшись за единственный в комнате стол, принялся черкать подаренными карандашами даже ему совершенно непонятные линии.

Лишь бы что-то нарисовать. Уважить.

Рисовать он не умел, да и не хотел вовсе, а уж тем более художником становиться не собирался. Но на пару минут можно и показать свою благодарность. Тем более, что гостья не стала особенно долго засматриваться на мальца и со словами «ну ладненько» вместе с бабушкой удалилась в тесный чулан, который одновременно служил кладовкой, кухней и столовой, а также местом, где можно обсудить последние новости.

- Ну что, Станиславовна, слышала я – письмо от Коленьки своего получила… Ну что он там пишет? – довольно громко спросила тетя Аля, так, что бабушка Ежелина тут же на нее шикнула:

- Потише ты говори. А то услышит Лёшка – вопросы начнёт задавать. Что скажу? –почти шёпотом перебила её бабушка.

- Ой, прости меня, старую. Глухая стала – потому и кричу сама себе, - гораздо тише начала оправдываться гостья. – Ну как он там? Тяжко поди.

- Конечно, тяжко. В холоде да голоде. Да и кто вокруг – сама понимаешь. Воры да убийцы.

- Да-а-а! Наделала делов Нюрка… Змея подколодная… Сейчас, наверное, то и дело в своём гробу переворачивается. И нет ей на том свете покоя. Оно хотя и нехорошо это – не по божески мертвых дурным словом вспоминать, но всё равно скажу – она и только она во всём виноватая. Не повела бы себя так – и сама бы жива осталась, и человек невинный по зонам бы не маялся. Никто ж ведь так и не поверил, что это Николай совершил злодейство ему приписанное. Хотя, может быть, и стоило бы... Но нет... Не поднялась бы его рука. Не верю я в такое.

- Что уж теперь об этом говорить, - ответила бабушка. – Сколько уже было говорено, а толку никакого. Прокурор с судьёй решили, что убил – значит убил. Мол, и факты есть – неопровержимые. А значит, и переиначить уже ничего нельзя.

…Алёше, чтобы не скучал, обычно включали телевизор, но из всех каналов смотреть можно было разве что мультики по кабельному, да и те каждый день «крутились» одни и те же. Так что занимательные истории про Тома и Джерри уже были выучены наизусть и, честно говоря, надоели. Поэтому, выключив телевизор, раскрывал книгу, пытаясь читать.

Сегодня телевизор не включили, и Алёша отчетливо услышал всё – о чём говорили бабушка с гостьей. Особенно, конечно, в их разговор не вникал, да и не очень-то понимал – о чём это они. Но доносящиеся фразы про какую-то «Нюрку-злодейку» и обманутого ею Николая почему-то неприятно «стучали» в голове.

Николай! Ведь так зовут папу! И этот Николай сейчас живет там, где очень холодно, где плохо кормят и вокруг много всяких нехороших людей.

А кто такая Нюрка? Никого с этим именем Алеша не знал. И какое отношение имеет эта Нюрка к его папе?

Нет, наверное, все-таки это не про папу, а про какого-то другого Николая, который с какой-то плохой Нюркой зачем-то связался и теперь из-за неё попал нехорошую историю. А папа-Николай с мамой Аней скоро приедут и увезут его, Алешу, домой.

Папа и мама привезут много подарков и всяких вкусностей. И они все вместе сядут за большой стол, который обычно кажется совсем небольшим, но если его раздвинуть по деревянным рейкам, то две полированные и покрытые лаком половинки со штырями сразу займут всю комнату…

Они раздвинут этот стол и заставят его всяческими вкусностями – яркими фруктами и фигуристым печеньем, шоколадными конфетами и мороженым в рожках и вафельных стаканчиках...

А потом все вместе – и Алеша, и мама с папой, и бабушка, и тетя Аля, и множество других гостей будут пить чай, рассказывать смешные увлекательные истории и, конечно, весело смеяться…

И всем будет хорошо… И все будут счастливы…