Белая роза

Посвящается Катюше, моей подруге,

без которой не было бы этого рассказа

Стук колес по Невскому проспекту казался Григорию Павловичу, пожалуй, самым привычным звуком сразу после возмущенного голоса начальства. И сегодняшний день не стал бы для сыщика исключением, если задание он получил бы ни от направленного к нему надзирателя, а напрямую от Петра Ивановича. Но письмо уже некоторое время покоилась у него в кармане, в то время как начальник сидел где-то далеко (мужчине совсем не хотелось знать, где именно). Достав письмо, он несколько раз задумчиво покрутил его, взгляд снова зацепился за витиеватую надпись: «Г-ну Искову от начальника сыскной полиции». Поддавшись непонятному порыву, Григорий Павлович снова открыл его и перечитал:

«Уважаемый Григорий Павлович, нынче днем поступило письмо от Ватажихина Михаила Романовича. Он сообщает о жене, пропавшей без вести. Назначаю вас ответственным за это дело. Надеюсь, мне нет нужды напоминать Вам, г-н Исков, насколько г-н Ватажихин значительное лицо в Петербурге и как быстро необходимо раскрыть это дело.

Начальник сыскной полиции,

Петр Ив. Волынский».

Исков озадаченно нахмурился. Ватажихин – известный купец в Петербурге, продолжатель семейного дела, быстро сколотивший неплохое состояние. Теперь его лавка была одна из самых известных на Невском проспекте, а заказы у него делали самые важные люди столицы. Поговаривали, что сам император как-то захаживал в его дом, чтобы купить подарок жене.

Внезапно извозчик, резко дернув поводья, крикнул:

– Приехали, барин!

– Дождитесь меня здесь, – обратился сыщик к извозчику.

Дом Ватажихина напоминал небольшой дворец. Внимание мужчины сразу привлекла лепнина – древнегреческие лица богов были не самым любимым украшением у купцов Петербурга.

Подойдя к дверям, Григорий Павлович несколько раз постучал набалдашником. Через несколько секунд ему отворили. Оставив прислуге на входе трость и шляпу-котелок, мужчина направился в сторону гостиной. Мерный звук ударов его каблуков по деревянным половицам разносился далеко по особняку. На долю секунды Григорию Павловичу показалось, будто, кроме него, в доме никого нет. Однако уже в следующий момент идеальную мелодию его каблуков нарушила какофония торопливых ножек и мужчина в дверях, ведущих в залу для гостей, столкнулся с миловидной девушкой, держащей обеими руками ведро с водой – похоже, оно было тяжелым.

– Извините, – протараторила она и, сделав шаг в сторону, пропустила гостя.

Григорий Павлович вошел в убранную залу. Большие окна пропускали обеденный теплый свет, заливая им даже самые укромные места. Главным украшением залы, конечно, был белый рояль, доставленный, видимо, из заграницы. Он притягивал взгляд каждого, решившегося зайти в эту комнату. Рядом с роялем – диван и несколько кресел. Они выглядели несколько обособленно, словно старались не мешать красоте рояля, даже не пытаясь претендовать на его величие. Небольшой столик, на котором стояла большая ваза, завершал весь этот ансамбль. А свежие красные розы, недавно поставленные в нее, так гармонично сочетались с девственно чистым музыкальным инструментом.

Григорий Павлович сам не заметил, как заулыбался, с наслаждением рассматривая убранства. Внезапно двери напротив него, ведущие в кабинет, распахнулись, нарушая райскую тишину, – в залу вошел Ватажихин. Это был статный, сильный мужчина, одетый по последней моде. Хоть голова его и была опущена, плечи сохраняли военную выправку, шаг был тяжелым. Когда же он поднял взгляд на гостя, Григорий Павлович отметил пустые глаза какого-то неестественно сероватого оттенка – в них словно отражалось все человеческое горе.

– Вы, рискну предположить, из сыскной полиции? – подошел ближе Ватажихин.

– Так точно, – кивнул гость. – Позвольте представиться: Исков Григорий Павлович. Мне очень жаль, что нам довелось познакомиться при таких печальных обстоятельствах. Не могли бы вы рассказать подробнее о случившемся?

Ватажихин тяжело вздохнул и крикнул:

– Маша, принеси чай! И смотри: чашки возьми из лучшего фарфорового сервиза!

Ответа не последовало. Но Ватажихин, казалось, на это не обратил внимания – он жестом предложил гостю сесть на диван, сам же устроился в кресле.

– Конечно, сделаю всё, чтобы помочь следствию, – проговорил он и снова тяжело вздохнул, опустив взгляд.

– Расскажите подробнее о вашей жене. У нее были с кем-то ссоры в недавнее время?

– Какие ссоры? – горько усмехнулся Ватажихин. – Она самый добрый человек из всех, кого я знаю. Она ангел.

– Тогда опишите, как она себя вела, когда вы ее видели в последний раз. Может быть, что-то показалось странным?

– Нет, – грустно покачал головой мужчина. – Всё было как всегда. Знаете, она так красиво играла на рояле… Я каждый день слушал ее за чашкой чая и забывал обо всем плохом. Сегодня впервые за последние годы я не слышал ее игры. Меня пугает эта тишина… – Григорий Павлович бросил короткий взгляд на рояль, но он оставался таким же, каким его запомнил сыщик, впервые зайдя в комнату. – Она часто болела, – тем временем продолжал Ватажихин. – Просто в голове не укладывается, что она могла уйти. И куда? Она родилась дворянкой в этом доме. Всё, что вы здесь видите, является напоминанием ей об отце и матери, которых уже нет. Если я когда-нибудь и смогу смириться с тем, что она меня бросила, то никогда не признаю тот факт, что она бросила родителей. Этот дом – ее семья!

– Получается, – нахмурился Григорий Павлович, – этот дом не ваш? Он принадлежит вашей жене?

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

– Нет, – снова покачал головой Ватажихин, – он мой. Я выкупил дом у ее отца. Тогда я неплохо зарабатывал на тканях, хотел перебраться в местечко побольше. Повысить статус в купеческих кругах – сами понимаете. А ее отец, Федор Иванович, разорился, проигрался в карты – нужны были большие деньги, чтобы выплатить долг. Тогда нас и познакомили. За такой прекрасный дом он назвал, признаться, смешную цену. Мне кажется, я бы тогда мог отдать ему больше, но Федор Иванович хотел продать дом как можно скорее. Только потом я узнал, что долги его сильно подкосили и он скоропостижно скончался. Единственным его условием было приютить на время жену и дочь. Конечно, я согласился, ведь мне предстояло стать хозяином такого огромного дворянского дома.

Внезапно дверь распахнулась – в комнату зашла та самая девушка, с которой сыщик столкнулся чуть ранее. Она несла поднос с двумя фарфоровыми чашками и сахарницей.

– Долго ты, Машка! – проворчал Ватажихин.

Девушка поставила на столик чашки, после чего удалилась.

– У вас много прислуги? – задумчиво проводил ее взглядом Григорий Павлович.

– Нет, только Машка да лакей Васька, которого вы, наверное, встретили на входе.

– И долго они у вас работают?

– Васька с прошлого лета – неплохой парень, делает все вовремя. А Машка… Ох, – в который раз за сегодня тяжело вздохнул хозяин дома. – Глупая девка! Всё хочу уволить, но ведь она любимица Лизоньки, моей жены. Рука не поднимается! Да и куда она потом пойдет? С детства подле нее была. А теперь… такое горе.

Григорий Павлович задумчиво кивнул, после чего вернул разговор к предыдущей теме:

– Значит, до покупки дома вы не были знакомы со своей будущей женой?

– Нет, мы познакомились на следующий день после сделки, – губы Ватажихина расплылись в светлой улыбке.

– Вы можете рассказать подробнее о вашем знакомстве, о том времени, когда она жила здесь? – попросил Григорий Павлович, и Ватажихин не стал отказывать, ведь этот человек мог помочь найти его любимую.

Тем вечером несколько лет назад, когда он вернулся в новоприобретенный дом, его ждали гости: женщина средних лет, стойко держащая себя, несмотря на недавнюю смерть мужа, служанка и молодая девушка, невинная, в белом платьице, словно ангел. Взгляд ярко голубых глаз Михаила Романовича невольно задержался на ее бледном, словно саван, лице. Эта аристократическая бледность (именно так он подумал в тот момент) надолго запала ему в душу, позже, когда его просили описать ее внешность, он начинал именно с этой черты, неосознанно идеализируя образ леди. На щеках прекрасной особы не было и румянца, что вводило многих людей в замешательство. Но только не его. Михаил Романович видел в этом только неземную красоту.

– Добрый вечер, – поздоровалась с новым владельцем женщина средних лет. – От всей души хотелось бы поблагодарить вас за то, что позволили ненадолго остаться. Обещаю, наше присутствие не доставит вам никаких хлопот.

– Не беспокойтесь, – вежливо улыбнулся Михаил Романович. – Вам не за что благодарить меня. Вы можете оставаться здесь ровно столько, сколько потребуется, ваша семья не стеснит меня своим присутствием.

Сделав шаг вперед и, протянув руку ладонью вверх, Михаил Романович посмотрел на молодую девушку:

– Ватажихин Михаил Романович к вашим услугам.

И когда хрупкая маленькая ладошка опустилась на его, в почтительном и невесомом жесте коснулся губами тыльной стороны ее ладони. После чего он поднял голову и посмотрел незнакомке в глаза, утопая в них с этого момента навсегда.

– Это моя дочь, – будто издалека послышался голос женщины. – Тиховодницкая Елизавета Федоровна.

– Мне очень приятно иметь с вами знакомство, – пропел ангел, и ее голос, словно сотни маленьких колокольчиков, отозвался прямо в сердце молодого купца, и все слова, которые он знал с малых лет, тут же выветрились из головы. Собрав волю в кулак, он все-таки отпустил хрупкую женскую ладошку и, еще раз сказав, насколько ему приятно это знакомство, улыбнулся девушке.

После Михаил Романович несколько раз пытался остаться с Елизаветой Федоровной наедине, но ее матушка пристально следила за тем, чтобы этого не произошло. Воспитанной в дворянской семье юной девушке было такое не позволительно!

Наконец шанс все-таки выпал: Маша на кухне разбила тарелки. Извинившись, бывшая хозяйка поспешила отругать неуклюжую служанку. И как только нетерпеливый звук ударов ее обуви перестал быть различимым, Михаил Романович порывисто схватил за запястье прекрасную леди, тем самым несколько напугав ее.

– Простите мою бестактность! – прошептал он, путаясь в словах, боясь, что мать вернется быстрее, чем того потребует его сердце. – Но могу ли я рассчитывать хоть на одну встречу? Хоть на одну, хоть мельком!

Елизавета Федоровна смутилась, ее ресницы задрожали. Девушка попыталась отвести взгляд и все-таки еле заметно кивнула, тем самым вызвав бурю эмоций у молодого человека. Она подалась вперед и, все еще смущаясь, прошептала:

– Видите ту вазу? – тихо спросила Елизавета Федоровна, указывая взглядом на единственную в комнате вазу. Она была большой темной, лишь с одной стороны украшенной разноцветной лепниной, своей формой она притягивала взгляд, будто гипнотизируя. – Вечером поставьте в нее несколько красных роз, что растут у нас перед домом. Если я добавлю в вазу одну белую, то это будет знаком нашей встречи в полночь в саду.

Елизавета Федоровна одернула руку и, расправив складки платья, скрылась в коридорах, оставив нового хозяина дома томиться в ожидании встречи.

С того самого разговора пузатая темная ваза больше не пустовала. Каждый день ее украшал букет белых и красных роз, об истинном значении которых знали только двое влюбленных.

– Через месяц я сделал ей предложение, – продолжил Ватажихин, – а после попросил ее руки у матери. Вскоре мы поженились. Через год умерла ее мать, а потом и сама Лизонька все чаще стала оставаться в постели, ссылаясь на плохое самочувствие. Пожалуй, из дома она выбиралась только к нашим соседям Пожарским – пожилая дворянская пара, детей у них нет. Насколько я знаю, Лизонька с малых лет с ними знакома. А как умерли мать и отец, стала навещать их еще чаще. Загляните к ним, пожалуйста, вдруг они что-то знают.

Григорий Павлович по привычке кивнул и, уже встав, снова посмотрел сначала на рояль, а потом на пузатую вазу. Нахмурившись, он спросил:

– А почему в вазе только красные розы? Вы сказали, что с начала ваших встреч здесь покоится букет из красных и белых.

Ватажихин тоже встал и, с грустью посмотрев на вазу, ответил:

– Это я попросил Машу поставить свежие розы. Она как раз закончила с работой перед вашим приходом. Думаете, глупо надеяться, что однажды я зайду в эту комнату и увижу белые лепестки средь красных? А потом пойду с ней на встречу в полночь?

– Отнюдь.

– Поэтому они красные. Ждут свою белую подругу.

Григорий Павлович улыбнулся: все-таки некоторые вещи играют большое значение для людей.

– Тогда позвольте откланяться.

– Конечно, – кивнул Ватажихин. – Когда будут новости, сообщите, пожалуйста, незамедлительно.

И Григорий Павлович, пройдя по коридору и забрав у лакея трость и шляпу-котелок, вышел на улицу, где его дожидался извозчик. Сыщик приказал ехать к дому Пожарских.

В соседском особняке никого не было. Слуги сообщили, что они ушли на прогулку и скоро вернутся. Григорию Павловичу разрешено было дождаться их в гостиной.

Когда сыщик зашел в комнату, так и замер. Зала была одновременно точной копией гостиной Ватажихиных и в то же время совершенно иной. Они были как две родные сестры, разлученные в детстве и выросшие в разных семьях в разных условиях. По большей части помещение освещали свечи, расставленные на столе и комоде. В центре залы, как и у Ватажихиных, стоял рояль, но здесь он был черный лаковый, совсем не притягивающий взгляд. Зато привлекали внимание большой белый диван и фарфоровая статуэтка ангела, расположенная на столике.

Спустя полчаса в залу, медленно передвигая ногами, зашла пара Пожарских. Старик, опираясь на трость и не желая отдавать ее слугам, прошел к дивану, улыбаясь гостю, как долгожданному сыну.

– Рад вас приветствовать, молодой человек, – сказал он. – Чем могу быть полезен?

– Исков Григорий Павлович к вашим услугам, – приветливо склонил голову мужчина. – Я из сыскной полиции.

– Боже мой! – схватилась за грудь старушка. – Что-то случилось?

– Вынужден ответить: «Да», – поджав губы и смущенно отводя взгляд, сказал сыщик. Ему совсем не хотелось расстраивать эту милую пару. – Сегодня ваш сосед Михаил Романович сообщил о пропаже жены. Я расследую это дело. Когда вы в последний раз виделись с Елизаветой Федоровной?

– Боже мой! – снова всплеснула руками старушка. – Вчера вечером только виделись. Мы гуляли, а навстречу Лизонька со своей служанкой Машей. Совсем плохая была, бледненькая, еле на ногах стояла. А Машка даже не помогала ей! Держала в руках какую-то дорогую вазу. Я хотела было обнять девочку, поприветствовать, но Лизонька вежливо отказалась. Больше мы ее не видели.

– А вы не знаете, куда они направлялись? – задумчиво спросил Григорий Павлович.

– Нет, – покачала головой хозяйка дома. – Мы не спрашивали.

– Спасибо, – ответил Григорий Павлович. – А какие отношения у Елизаветы Федоровны были с мужем?

– Замечательные, они друг в друге души не чаяли, – сказала старушка и тихонько начала всхлипывать: – Господи, что же случилось с Лизонькой?

Посчитав, что больше задерживаться и злоупотреблять гостеприимством не стоит, Григорий Павлович встал.

– У вас очень красивый дом, – сказал он, пока они шли по коридорам в сторону выхода.

– Спасибо, – заулыбался старик. – Я сам его проектировал, мебель выбирал. Кстати, и близлежащие дома тоже, в том числе и дом Ватажихиных.

– Вот как, – удивился Исков. – Прекрасные работы.

– Благодарю еще раз, заходите как-нибудь – будем рады.

– Обязательно! – ответил Григорий Павлович и покинул гостеприимных хозяев. Сев в повозку, он приказал ехать обратно – к дому Ватажихиных. Появилась новая зацепка.

Особняк встретил его в лучах заката. Сыщику открыл дверь Васька и принял трость и шляпу-котелок. Григорий Павлович отправился по знакомому коридору в залу. Но что-то было не так.

Со стороны гостиной еле уловимо доносилась музыка, простая и незамысловатая мелодия. Она звучала будто из сердца дома, разливаясь грустными, печальными нотами, способными тронуть даже самого черствого человека. Но за роялем сидела не Лизонька. За ним сидела Маша, сосредоточенно нажимающая на черно-белые клавиши.

Заметив гостя, служанка резко вскочила. Музыка оборвалась. Перепуганными глазами она сначала посмотрела на мужчину, потом ее взгляд заметался из стороны в сторону. Попытавшись выбраться из-за рояля и, наверное, скрыться в темных коридорах дома, она нечаянно задела вазу, стоящую на столике рядом с роялем. Та несколько раз пошатнулась. Маша испуганно посмотрела теперь уже на нее. Но не успела она как-то среагировать – пузатая ваза полетела прямо на пол, превратившись в груду осколков.

Маша закричала, закрывая рот ладонями. Она снова посмотрела на Григория Павловича, но тот никак не обратил на нее внимания. Его взгляд был прикован к осколкам, вокруг которых лежали завянувшие алые лепестки, еще недавно искрящиеся свежестью, а между них еле заметный средь черных осколков, но такой ясный на белом полу пепел. Воды не было. Был только прах.

– О боже! – послышался возмущенный голос Ватажихина, пришедшего на крик Маши. – Да как ты могла, неуклюжая девка?! Не знаешь что ли, как дорога эта ваза мне и Лизоньке!

Похоже, прах он не заметил.

Маша, казалось, была уже на грани – еще чуть-чуть и упадет в обморок. Она смотрела то на Ватажихина, то на Искова, то на осколки. В какой-то момент она просто не выдержала и упала на колени, заливаясь слезами. Ватажихин даже с места не сдвинулся, сыщик же медленно, несколько крадучись, подошел к девушке:

– Вы в порядке? – шепотом поинтересовался он. Маша мельком посмотрела на него, после чего продолжила плакать, но уже не навзрыд. – Что случилось? – спросил сыщик, но девушка молчала. – Это ведь прах Елизаветы Федоровны? Ее больше нет среди нас? – Маша испуганно подняла взгляд на Григория Павловича. И только эти слова, казалось, включили разум купцу. Он с ужасом посмотрел на сыщика, потом на вазу, но взгляд задержал именно на алых лепестках, завядших без воды, и до мурашек по спине напоминавших кровь, оставшуюся на белом полу.

– О нет… Как же мне теперь жить? – прошептал Ватажихин и осел.

– Вчера вечером, – начал тем временем Григорий Павлович, обращаясь к Маше, – пара Пожарских видела вас и Елизавету Федоровну на улице с вазой. Теперь нет смысла скрывать. Расскажите, что произошло.

Какое-то время Маша упрямо хранила молчание, но пронзительный взгляд сыщика все-таки ее расколол:

– Она была очень больна. С каждым днем ей становилось только хуже. Тем вечером она сказала, что хочет подышать свежим воздухом, попросила захватить вазу (она единственная в этом доме), – в этот момент Маша снова начала плакать. – Мне показалось все это странным, но я не стала перечить. Мы приехали к небольшой роще, и тогда она стала нести какой-то бред, стала говорить о том, что ей очень плохо и она не может смотреть на сочувствующие взгляды, что очень жалеет пару Пожарских, что очень любит меня и вас, Михаил Романович, – бросила короткий взгляд она на побелевшего вмиг Ватажихина. – Сказала, что не хочет умирать в муках из-за болезни и желает остаться в памяти той прекрасной, которую все полюбили. Приказала сжечь тело, после того как она проткнет себя ножом, и прах упокоить в вазе, так похожей на погребальную. – После чего Маша словно сошла с ума, ее взгляд стал безумным. Она смотрела на сыщика как на спасителя и умоляла: – Пожалуйста, арестуйте меня, я виновата. Я не остановила ее, хотя могла. Я сожгла ее тело, хотя могла этого не делать. И я не исполнила ее последнюю волю: я вернула вазу сюда, еще на чуть-чуть, чтобы душа Елизаветы Федоровны была рядом, и сохранила письмо, которое она написала вам, барин, но приказала сжечь. Она не хотела, чтобы кто-то узнал о ее смерти. Не хотела, чтобы люди плакали. Хотела уйти тихо, чтобы не видели ее муки. Простите меня, я виновата. – И из глаз ее с новой силой хлынули слезы.

Так Маша и плакала без остановки. Потом она достала дрожащими руками письмо и протянула Ватажихину. Она взял его, развернул и начал читать. Что там было написано, остается лишь догадываться, но когда он закончил читать, по его щеке прокатилась слеза. Его некогда голубые глаза, утром ставшие серыми, сейчас казались белыми, пустыми.

Не сказав ничего, Григорий Павлович покинул дом. Было уже поздно – ехать к начальнику сыскной полиции не имело смысла. Отчет может подождать и до завтра – Маша не сбежит, так как очень сильно винит себя.

– Трогай! – крикнул Григорий Павлович извозчику, сев в повозку и ударив тростью по стенке.

И уже через мгновение сыщик услышал такой привычный стук колес по Невскому проспекту.