Белая струга

Здесь, промеж сумрачных шхер и зыбучих туманов Белой струги, Збышек плыл впервые. Не видно было ни зги, вода под ладьёй дышала чёрной глубиной и холодом. Скалистые берега протоки аркой соединял каменный дом.

— Понастроят же, — пробормотал Збышек и скомандовал гребцам охолониться. Ладья его, пузатая, с чёрным медведем на носу, медленно шла к каналу под домом.

Вот уже третью осень Збышек возил по Озёрному краю медовуху, соления и пряности: покупал в одном городе, в другом продавал. Ладья ему нравилась и места нравились, и просторы. Лицо Збышека обветрилось, загрубело. Руки сделались точно канаты, которыми он вязал ладью к пристани, сердце закалилось в непогодах и несчастьях.

Туман неохотно расступился перед ладьёй, и Збышек различил на стене герб — красный, будто облитый свежей кровью, сапог посреди щита. Рябые воды утекали в сводчатый туннель под домом; огонёк едва теплился в окошке.

— Пустите торговца, добрые люди? — крикнул Збышек, когда полоска света упала на него.

Ответить не ответили, но решётка с дребезгом поднялась, и ладью накрыли каменные своды туннеля.

Плеск волн эхом разбегался под ними и таял у подземной пристани саженях в десяти впереди. Збышек приметил там мужичка в серой ливрее, кинул канат, и вдвоём они насилу притянули Чёрного медведя к дощатому настилу. Гребцы выдохнули, расслабились. Сверху донеслась весёлая мелодия. Збышек спустил штанины, которые подворачивал на борту, нашёл потёртые свои сапоги и, спрыгнув на пристань, пошёл по каменной лестнице за слугой.

Повсюду царила сырость. Вода ручейками бежала по камням, собиралась в лужи и гулко капала с потолка. Бедно и редко горели факелы.

Збышека привели в залу, увешанную оружием, рогами и шкурами. Посреди на кадках сидел шляхтич и отчаянно играл на скрыпке. Вид у него был такой: сафьяновые сапоги и кушак горели ярко-красным, будто пустили им кровь; золотом и бирюзой переливался жупан. Соболиную шапку украшало перо, а пергаментно-серое лицо — пышные усы, на зависть и на загляденье.

— Добре, хозяин. — Збышек поклонился. — Желает пан прикупить что? Есть у меня медовуха янтарная, брусника рдяная, грибы белые.

Глаза шляхтича, холодные и блёсткие, как зимнее утро на морском берегу, осмотрели Збышека. Рука в перстнях постучала по кадке.

— Своего хватает… — прозвучал угрюмый ответ, и снова запиликала скрыпка.

Збышек почесал в бороде и предложил опробовать, сравнить.

— Моя медовуха горько-сладкая, как слово святое.

Хозяин скривился, но музицировать прекратил.

— Поможешь решить одну незадачу — подумаю. — Шляхтич дождался кивка Збышека и продолжил: — Стоит мой дом на Белой Струге, ты и сам видишь. На левом берегу майорат Ляпинский, на правом — комеса Сосновоборская, а всеми заправляет маркграф Плоского замка. У всех троих я — ну кость в горле. И прислал тут мне кто-то дары из своих погребов.

Он снова постучал по кадке.

— А мне из головы не идёт, как пару зим назад дочь родная Ялинского князя затравила.

У Збышека засвербило в потрохах. Он походил промеж кадок и открыл кран на ближайшей, с жёлудем на боку.

Понюхал.

— В ядах я не мастак, но пахнет дивно, — сказал он и, замерев сердцем, глотнул раз, другой. Мелькнуло у него с холодком, что зря, но на вкус вино было густое, крепкое, как и положено. — Видно, пан, не злом вас взять решили — добром.

— Смертью ты явно не пуганый, — заметил хозяин с подозрением.

— А что её бояться? Уйти — не уйдёшь; что на роду написано, то и будет.

Шляхтич покачал головой, достал часы с репетицией и поставил завод. И снова принялся махать смычком.

Збышек уселся на лавку и раскурил трубку. В животе от вина было тепло и хорошо, и даже туман за окном поредел. В проталинах облаков мелькали синие лоскуты с золотой окантовкой; вечерело. Пан-хозяин играл тоскливо, но со знанием дела.

— Н-да, — сказал шляхтич, едва часы отбили время. — Видать, переперчил я.

Посмотрели они друг на друга и захохотали. По знаку хозяина слуга подбежал к ближайшей кадке и подставил чашу. Был он коренастый, с глазами навыкате, со взглядом стеклянным и тупым.

— Ты кто будешь? Откуда? — спросил шляхтич Збышека уже добродушнее.

— Сам не знаю, — ответил тот. — Торговец, верно. Когда-то из Озёрных Ялин, а сейчас уже и не сказать, откуда.

— Эк тебя угораздило, — пробормотал шляхтич и поднёс наполненную чашу к губам.

Опорожнил.

Почмокал.

Попросил ещё.

— И себе налей. И медовуху свою неси, «торговец». Пан Гарабурда за всё платит.

Остаток дня они наливались. У Збышека потеплело на душе, и чёрные мысли куда-то уползли, и даже глаза шляхтича перестали казаться такими уж ледяными. Скрыпка его заиграла веселее, всё размылось, понеслось… и тут их начало рвать, как умалишённых. Збышек удивился, Гарабурда принялся ругаться самыми калёными словесами. Наружу вышла вся еда и всё Ляпинское вино, закашлялись оба кровью и лежать бы им в земле, если бы хозяин не вытащил откуда-то тухлую воду. Охладила она жгучее нутро, упокоила потроха, сняла дурноту как рукой.

— Ты из болота её взял? — спросил Збышек, но Гарабурда только зыркнул сердито.

— Пей больше, дурак, чтоб яд вышел! Пей, кому говорю!

Збышек и пил, пока не сморило его, и не очнулся он утром на сырой лавке. Перед ним стоял цапель — огромный, сердитый, — смотрел на Збышека, словно судья на подсудимого. Голова кололась надвое от боли, в животе сверлило, зубы стучали от холода. Капала вода на камни, и каждый её удар отдавался в черепе.

— Упился до белых свиней, — просипел Збышек цаплю. — С кем не бывает.

С этими словами он пошёл прощаться с Гарабурдой. Тот купил шесть бочек янтарной медовухи, две бочки солений и две — сушёных грибов. Заплатил он речным жемчугом и сказал напоследок:

— Ветер у тебя свистит в голове, Збышек из Озёрных Ялин, но есть у меня слабость: люблю я безрассудные души. Ты, того… заплывай.

***

Запомнил Збышек дорогу и стал наведываться к красносапожному пану. Началась промеж ними странная дружба, какая обычно и не бывает у простолюдина и шляхтича. Напивались они вусмерть, ходили щупать девок в соседнем сельце на Янов день да прыгали через костёр в венках из дубовых листьев.

Так наступила осень. Пожелтели берёзы, зарделась рябина. Леса заиграли красным, розовым, огненным. Как-то Збышек проплывал своим чередом мимо Белой Струги и решил заглянуть к Гарабурде.

Мелкий дождик барабанил по парусам «Чёрного медведя» и пускал по речной глади расходящиеся кружки. Тяжёлые ветви ив низко клонились к воде, словно грезили в ней утопиться. Дом встречал по-прежнему: серой ливреей слуги и сыростью, от которой камни блестели, как мокрые щучьи спины.

Шляхтич Гарабурда сидел в тёплой зале, увешанной коврами и оружием. Вид у него был тоскливейший: грязь стекала по лихим усам, по жупану с латунными пуговицами и капала с красных сапогов. На лице мерцали зыбкие отблески свечи.

Попытался было Збышек расспросить хозяина, но тот отнекивался. Начали они по обыкновению пробовать запасы из местных погребов, перемежая медовуху и пиво, жирную печень и сало, рябиновку и кровяную колбасу, и кружке на пятой или шестой выяснилась причина.

Шёл Гарабурда от ясноглазой вдовушки в соседней Лыховке, прохладной моросью услаждался после горячих утех, и тут обрызгал его всадник вонючей жижей, что в дождь покрывала местные дороги. Опозорил и не извинился. Был всадник высок, как гора, на чёрном жеребце, в шлеме и при доспехах. Кто таков? Откуда? Непонятно.

— Попона на коне расшитая… — Гарабурда замолчал, и слова повисли в воздухе. Он резко обернулся на Збышека. — С желудями, да. Глаз левый шрамом перекрыт.

— Жёлудь, говоришь?

— Ну.

— Вот прямо-таки и жёлудь?

— Да что ж ты заладил? — рассердился шляхтич.

— Бочки вспомнил с желудями, которые нас по миру едва не пустили.

Гарабурда задумался. Збышек показал знаком обождать и сбежал к ладье, которая тихо покачивалась у подземной пристани. На палубе теснились кадки с солениями: капустой, огурцами, грибами и квашеными яблоками. Он посмотрел под свёрнутой парусиной, за рулём, в одном углу, в другом, переполошил всех гребцов своих, но вернулся с портуланом.

— Выменял у островного умельца за три меры овса, — объяснил Збышек Гарабурде. — Что написано, я, конечно, не понимаю, но тут и берега все, и гербы известных семейств, и замки.

— Что, и меня уважили? — спросил Гарабурда и принялся искать нарисованный сапог на линиях Белой Струги.

Не нашёл.

И окаянных желудей не нашёл.

Расстроился шляхтич пуще прежнего. Так бы и скис он, как старое молоко, если бы не Збышек:

— А на кой чёрт рыцарь твой среди бела дня в ведре разъезжает? Войны сейчас в Озёрах нет.

— Действительно. Юродивый, что ли?

— Ну святая сила! — хлопнул себя по лбу Збышек. — Вспомнил: Плоский замок. Возил я тамошнему маркграфу медовухи Крынской и пива тёмного из Разгулиц, для турнира.

— И что, что это за замок? — оживился Гарабурда.

— На ладье и не так чтобы далеко, даже совсем недалеко, а посуху… ума не приложу.

Ещё через пару кружек решили они туда плыть и требовать извинений.

Сказано — сделано. С суровыми, как грозовая туча, лицами Гарабурда и Збышек выбрались из теснин Белой Струги на озёрную гладь. Ветер обдавал мокрой сыпью, поднятые посреди ночи гребцы работали молча и недовольно, несмотря на обещанную бочку вина.

В самый тёмный час причалили у Бжеца, что раскинулся под Плоским Замком, ныне похожим на необъятную гору черноты.

Збышек в жизни не видал большей кучи булыжников, но сегодня взглядом его овладел турнирный лагерь. Он раскинулся в долине между Бжецом, ветряными мельницами и лесом. На склонах разложили сотни костров, которые принимали форму гербовых знаков: от диких зверей и роз до крестов и созвездий. В отблесках пламени проступали десятки больших и маленьких шатров, выцветших, точно палая листва, и ярких, точно весенний луг. Несмотря на позднее время, тут и там играла музыка; хлопали флаги на срединных шестах. Открытая арена одиноко ютилась за частоколом — в ночь она была пуста и напоминала болото из-за нескольких дней непогоды.

Збышек и Гарабурда нахлобучили капюшоны и принялись искать жёлудь в формах костров, на знамёнах и на выставленных у пологов щитах. Успех ждал друзей перед зелёно-коричневым шатром, из которого доносились звуки лютни.

— Ну, паскуда… — процедил Гарабурда, дёрнул ус и шагнул своим красным сапогом внутрь.

Первым делом увидел Збышек юную панну, её медовые глаза. Светлая коса в золочёной сетке, дородная, красивая, спускалась до скамьи. Платье — рукава широкие, разрезные — чередовало оранжево-розовые и синие полосы, будто вода и закат раз за разом встречали друг друга. Левая рука держала лютню, правая неторопливо перебирала струны.

Больше никого в шатре не было. Збышек подумал, что больше никого и не надо, но тут шляхтич достал откуда-то скрыпку и принялся панне подыгрывать.

Зазвучали они хором. Или, Збышеку показалось, заговорили? Словно бы один спрашивал, а другая — отвечала. И так вели они эту дивную беседу, что сделалось Збышеку и горько, и радостно, и восторженно.

Морок развеял звонкий смех. Панна опустила лютню на колени и слегка поклонилась.

— Не знаю, благодарить вас или прогнать. Давно я так душой не отдыхала.

Збышеку неловко стало за их дело, но Гарабурда оказался не мягкого десятка:

— Пришёл я высказать благодарность перед вашим мужем, отцом или братом. Да, видать, в отъезде они.

Провела хозяйка рукой по волосам, точно задумалась.

— Отец наш в земле, мужа своего я ещё не встретила. Брата же вы в лагере не найдёте, Иштван на рассвете бьётся в крытом ристалище с Этьеном Добряком.

— Полагаю, путь наш ведёт в замок, — догадался Гарабурда. — Збышек, не будем медлить. Панна…

— Эльжбетта Полянская.

Шляхтич поклонился и тоже представился, но она знаком показала обождать.

— Вы не причините вреда моему брату?

— Исключительно отблагодарю, прекрасная пани.

И с этими словами он вышел. Збышек шепнул: «Вы чу́дно играли», — и поспешил за ним, чуя, что уже протрезвел для всей этой затеи.

Сказал он о том Гарабурде и узнал о себе много нового.

Угрюмо проследовали они через лагерь и приблизились к замку. Мост, конечно, был поднят на ночь.

Перелезли Збышек и Гарабурда первый ров, второй и постучали в окованные железом ворота.

Стража отправила их к лешему.

Стал Гарабурда вдоль стен куролесить да требовать проход.

— Да что заладил? — крикнули им сверху. — Кто такие?

— Пан Гарабурда из Белой Струги и Збышек из Озёрных Ялин.

— Древо семейное есть? Приглашение от маркграфа?

— Красный сапог у меня на ноге! — заревел Гарабурда. — Чтобы седалище твоё уму-разуму научить!

Ответ был прост: из бойницы опорожнили кастрюлю чего-то холодного.

— Грибной суп, — пробормотал Збышек, отплёвываясь и снимая луковичные кольца с плеча. — Наваристый.

Гарабурда выругался и отряхнул сапог.

— Это не конец, — буркнул он и поплелся обратно к пристани.

— Пан Гарабурда, а пан Гарабурда? — спросил Збышек. — Ты же потомственный шляхтич, неужто у тебя древа семейного при себе нет?

Посмотрел на него Гарабурда и плюнул в сердцах.

— Знаешь что, Збышек? Иди-ка своими гребцами командовать!

***

Прошло несколько недель. Збышек всё это время не был в Белой Струге, и она, словно насупившись, встречала его инеем на берегах и осенним холодом. Листья, облетевшие с ив, укрывали тёмную воду. Ленивые волны плескали о берег, шелестел седой камыш, кликала горлица.

Шляхтич нашёлся на втором этаже. Выглядел он ещё мрачнее, чем обычно: лицо заросло щетиной, сапоги выцвели, и только в глазах искрило лихорадочное упорство.

— Ну что, готов пан употребить свиную печень с луком-резцом? — окликнул его Збышек. — Ещё квашеной капусты набрал и три жбана с пивом. Про монастырский сыр и хлеб молчу.

— Есть одна мысль, — перебил Гарабурда, — но мне нужен помощник.

Збышек мигом понял, куда дует ветер, и вздохнул.

— Поди, уже все гости турнира разъехались.

— А воспитанники маркграфа, брат и сестра Полянские — нет. Я через стряпчего справился. — Гарабурда глянул на Збышека с видом человека, который уже решил всё за двоих, и продолжил:

— Есть в Озёрных краях штука такая — разрыв-трава. Ломает любые замки, двери, цепи. Войдём в Плоский замок, как к себе домой.

— И где же её искать? Под первым снегом? Под гнилой листвой?

Гарабурда сделал шаг к Збышеку, и его красные сапоги неприятно скрипнули на сырых камнях.

— Разрыв-траву не найдёшь с нахрапу. Надо заблудиться в лесу, тогда она сама к себе выведет.

— Ну это ты без меня блудись.

— Не могу я от озёр дальше Лыховки отойти. — Гарабурда опустил взгляд. — Да хоть в лесничество Ляпинское добраться.

Збышек покачал головой. Он чувствовал странное беспокойство, но и отказывать товарищу не хотел.

— Расскажешь как-нибудь поподробнее. — Збышек вздохнул. — И что, как же мне заблудиться?

***

Тем же вечером они устроились в хижине на полпути к Ляпинскому лесничеству. Опустилась ночь, воздух пропах дымом. Ветер завывал, и дребезжали стёкла в стрельчатых окнах.

Пили много. Так много, что слова спутались, а стены перекосило. Гарабурда, какой высохший, осунувшийся, мрачно напевал под нос, Збышек смеялся без причины.

— Ну что, друг, — наконец проговорил шляхтич, с трудом вставая. — Пора.

— Напутствия будут? — откликнулся Збышек заплетающимся языком.

— Не оглядывайся, если кто позовёт. Заплатишь моим жемчугом.

— Все?

— Просто и-иди и заблудись к чёртовой матери.

Збышек так и сделал: сошёл в метель и поплёлся через поле скошенной пшеницы. В лунном свете мерцали края туч и спешно двигались по ночному небу; гнусаво стенал ветер.

От ходьбы Збышек согрелся и потерял ощущение времени. Скалы, сосны, звёзды — всё кружилось вокруг, путая направления, лес сомкнулся вокруг и снова расступился. Впереди разлеглась поляна, залитая лунным светом. Несмотря на осень, покрывала её поросль — мелкая, чёрная, с алыми точками, будто гасли угли.

— Разрыв-трава, — прошептал Гарабурда.

— Точно знаешь? — спросил Збышек и только потом вспомнил, что друга с ним не было.

В горле пересохло.

Вышла из-за туч Луна и серебром обласкала верхушки сосен.

— Сынок? — раздался голос в ночи. Говорила будто мать, уже двадцать зим лежавшая в могиле.

У Збышека похолодело внутри. Руки вспотели, по спине побежали муравьи. Он наказал себе не оглядываться, наклонился и сорвал пучок чёрных травинок.

Взвыл ветер в кронах, посыпались иголки; потемнело. Только алым горели угли в онемевшей руке, и казалось, что огонь этот может проглотить без остатка.

— Пан пекарь? — позвал женский голос. Молодой и звонкий. Знакомый смутно, будто слышал его, но давно, давно. — Или пан горняк? Много имен, да где же настоящее?

Збышеку до смерти захотелось оглянуться. Он повернул голову, приметил силуэт и зажмурился.

Что-то холодное коснулось его щеки. Не то ветерок, не то…

— Збышек, — зашумели сосны.

— Збышек! — взвыли звери за рекой.

— Збышек!!! — загремел зимний гром.

Он знал, что нельзя открывать глаза. Сунул травинку за пазуху, положил жемчужины на землю и пошёл прочь.

— Камни мне ни к чему, — прошептали в ухо. — Добро — за добро. Зло — за зло. Правда — за правду.

Збышек не сдержался и обернулся. Под руку с ним шла простоволосая дивчина: рубаха ее просвечивала, вместо глаз чернели провалы.

— Правда, — прошептал Збышек.

— Водишься ты с преступником и негодяем.

Дивчина протянула руку и коснулась колета Збышека, под которым пряталась разрыв-трава. Та засветилась алым сквозь ткань, и тени задвигались в темноте.

— И всё? — спросил он. — Так и я не маков цвет.

— Правда — за правду.

— Не пойму я тебя.

— Кто бы и зачем ни просил тебя ложь говорить в следующий раз, смолчишь ты. Один раз так будет. Потом — живи как хочешь, ври сколько хочешь. Но один раз ты будешь мне верен.

Усмехнулся Збышек и проговорил:

— Вот уж клятва. Никогда обманом не жил и не буду. Клянусь.

Дивчина приблизилась и, прежде чем он опомнился, поцеловала его холодными, как стужа, губами. Будто запечатала на всю жизнь.

— Время до следующей ночи у тебя, Збышек, — проговорила она. — Семь запоров откроет трава моя или семь тайных врат. Да только ни одна разрыв-трава не спасёт от беды.

***

Луна заливала серебром осенние долины вокруг Плоского Замка. Два насыпных вала и два глубоких рва защищали его. Над малыми воротами с двойной решёткой дремали стражники с алебардами, в бойницах мерцали факелы, воздух наполняла далёкая музыка.

— Как живая дышит, — пробормотал Гарабурда, рассматривая пучок разрыв-травы. Она дрожала на ветру, точно языки пламени. На поясе шляхтича покачивался меч, за спиной тускло поблёскивал баклер с гравированным сапогом, и даже вислые усы встопорщились воинственно.

— Терзают меня сомнения, — заметил Збышек.

— Я шляхтич! — рявкнул Гарабурда так, что эхо закрутилось меж рвов. — У меня герб, у меня дом! Красный сапог на воротах — вот он не может быть терпимее к тем, кто обливает грязью прохожих и отраву засылает.

Збышек покачал головой. Гарабурда помялся, решительно шагнул к воротам и взмахнул пучком травы. Затрещало, будто кто-то разорвал холст. Петли взвыли, железо выгнулось, словно его ударили тараном, и створки с грохотом упали внутрь.

Стражники не шелохнулись.

— Вот и грибной суп, — усмехнулся Гарабурда, обошёл навозную кучу и направился мимо двух часовен и конюшен — во внутренние покои.

В замке кипел праздник. Фиолетовыми и золотыми тканями затянули стены, намыли каменный пол, везде поставили лавки-сундуки. Огни масляных ламп отражались в красных, синих и жёлтых витражах; звуки лютни, флейты и цимбалы смешивались со звонким смехом.

Много было отличных сапожек на хорошеньких ногах и грубых деревянных башмаков на стопах, что никогда не знали устали. Много уборов, много снеди на столах, много кубков, полных вина и мёда, много пряностей: перца, шафрана и корицы.

Выпил Збышек, закусил да и потерял счёт лицам. Узнал он лишь маркграфа — пьяного человечка с осла ростом, — который то и дело выкрикивал:

— Лайте, собаки! — и тогда танцоры становились на четвереньки, выли и задирали ноги.

— Надоело, — в сердцах бросил Гарабурда, в сотый раз обходя залы. — Стой здесь, Збышек, и говори всем, что пан в красных сапогах ждёт их в полном боевом облачении сей же час на лугу святого Франциска. Иначе не миновать им позора.

Збышек так и сделал. Вскоре на лугу, что раскинулся промеж ветряных мельниц, стали собираться смельчаки. Гарабурда опёрся на свой меч и замерял противников грозным взглядом.

— Не вышел ростом ты, — буркнул он одному.

— У тебя герб не тот, — сказал другому.

Так шляхтич отказывал каждому, пока не появился высокий, как скала, человек, закованный в чёрные доспехи. На баклере его покоился гравированный жёлудь.

— Ты… — прошептал Гарабурда и потребовал: — Извиняйся.

Высокий человек сложил руки на груди и проговорил грудным голосом:

— Не знаю, о чём пан.

— И грязью меня не брызгал на Ляпинском шляхе? И отравленное вино не посылал?

— Провалиться мне на этом месте, если было такое.

Гарабурда скрипнул зубами, поднял баклер и меч.

— Тогда решим это по старинному обычаю, хоть бы и пришлось мне вывалить твои потроха наружу. В круг!

— Воля ваша, пан, — ответил рыцарь и тихо вытащил клинок из ножен.

Они встали по краям очерченного круга и начали сближаться.

С оглушительным звоном сошлись мечи, отскочили.

Грянули вновь.

Высокий шляхтич бил грациозно, почти играючи, его клинок со свистом рассекал воздух. Гарабурда, напротив, атаковал яростно, тяжело, как медведь, что защищает своё логово. Мечи сшибались в ночи, сверкали мертвенно-бледным в лунном свете и гремели о баклеры, точно молоты о медные тарелки.

Збышек смотрел на это с удушающим чувством тревоги, ибо Гарабурда уставал. С каждым выпадом, который шляхтич отражал, с каждым собственным броском упорство уступало прыти противника.

Раз! щеку Гарабурды рассекла тёмная царапина.

Раз! смялся его баклер и укатился в пожухлую траву.

— Сдавайся и кончим миром! — крикнул рыцарь высоким, сорвавшимся голосом. Он легко отбил очередную атаку и тут же рванулся вперёд.

Гарабурда неуклюже ушёл в сторону, рыцарь пробежал несколько шагов — спина его открылась, толпа ахнула, — и меч шляхтича со скрежетом вошёл под наплечник.

Рыцарь остановился.

Покачнулся.

Ручьём потекла кровь.

Гарабурда с лязгом вытащил лезвие, отер и подошёл к противнику. Шаги шляхтича были тяжёлыми, дыхание — сбивчивым.

— Извинись… или упокой свою гордость в земле, — проговорил он, но ответа не последовало, рыцарь упал.

Збышек и Гарабурда переглянулись, рыцарь не шевелился.

Збышек с неприятным чувством приблизился к поверженному противнику: расцепил ремни, залитые кровью, снял кирасу, дернул полужупанье на его груди, чтобы осмотреть рану…

— Да это женщина! — выдохнул он.

За подлатником скрывалась белая сорочка, грудь туго перетягивала полоска ткани. У толпы вырвался вздох.

— Побойся Бога! — Гарабурда шагнул ближе и замер. — А черт!..

Збышек поднял забрало, и перед ними предстало лицо Эльжбетты из рода Полянских.

Девушка была без сознания.

— За цирулой бежать надо, — проговорил Збышек, но Гарабурда покачал головой:

— Отвезём на Белую Стругу.

— Не доживёт.

— Збышек, я тебя там от яда спас. Если есть место на свете, где я смогу её выходить, то на Белой Струге.

Делать нечего — стиснули друзья зубы и понесли Эльжбетту в ладью.

Гарабурда стал промывать рану, Збышек скомандовал гребцам отплывать, и тут на берег выбежал высокий человек — с таким же гербовым жёлудем на плаще, что и у Эльжбетты, с такими же чертами, но с заметным шрамом на левом глазу. Закричал он что-то, а ветер развеял слова и понёс прочь.

То был Иштван Полянский.

***

Уже утром «Чёрный медведь» причалил у Белой Струги, и следующие несколько дней прошли в заботах. Гарабурда ни шага не отходил от Эльжбетты: менял ей повязки, поил своей тухлой водой и снимал лихорадку холодными примочками. Збышек сбился с ног: то плавал в соседние города за травами, то ходил в Ляпинское лесничество за рыжим ягелем и чагой.

На седьмой день Эльжбетта открыла глаза и попросила еды. Утолив голод, она сбивчиво рассказала, как с детства грезила о рыцарских латах, сражениях и лошадях; как в упражнениях достигла такого мастерства, что надевала доспехи брата-близнеца и притворялась им на турнирах.

Но только Иштван обрызгал Гарабурду на Ляпинском шляхе. Иштвану предназначался роковой удар.

Гарабурда, конечно, тут же забыл обо всех оскорблениях, а Эльжбетта простила хозяину меткий выпад. Жили бы все долго и счастливо, если бы тем же вечером за окном не пропел боевой рог.

Произошло это столь внезапно, что ни Збышек, ни Гарабурда, ни лупоглазый слуга его в серой ливрее не успели сказать: «О-хо-хо».

Загремели доспехи, забряцало орудие, прогрохотали окованные сапоги, и дом на Белой струге заполонили пикейщики маркграфа.

Скрутили они всех и бросили на пол перед ногами вельможи. Грозен был этот маленький человечек в расшитом золотом камзоле и чулках по столичной моде, в мёртвых мехах и с живым белым горностаем. Рядом с ним застыл, точно чёрный истукан, Иштван Полянский — полный близнец Эльжбетты за вычетом шрама и бледной поросли на лице.

— Дошли до меня известия, — проговорил маркграф, сидя на подушечке Гарабурды, будто новый хозяин Белой Струги, — что один полоумный пан и один его полоумный прихвостень выкрали мою воспитанницу, а перед тем бились с нею в судебном поединке, на который я разрешения не давал и который окончился с нанесением увечий и страданий воспитаннице моей.

Збышек почёл за лучшее промолчать, хотя слово «прихвостень» ему совсем не понравилось.

Гарабурда не сдержался:

— Знает ли пан вельможный, что воспитанник его людей на дорогах грязью поливает, вином травит, а воспитанница его на рыцарских турнирах вместо мужчин бьётся и мужчин на лопатки кладёт?

— Ну, немного чести таким мужчинам, — рассмеялся маркграф. — Что до воспитанника моего…

С этими словами маленький человечек зачерпнул пепла из погасшего очага и высыпал на голову Иштвану. Тот стиснул зубы, но не шелохнулся.

— Вином я его травить уж не буду, и так все перетравились. Стухло оно. За то кастелян мой уже на суку висит. Так что, полагаю, эту часть можно закупорить. — Маркграф отряхнул перчатки. — Теперь же про Эльжбетту…

— Око за око, — процедил Иштван, не поднимая взгляда.

Маркграф цокнул и покачал головой в сомнениях.

— Имеет ли что пан Гарабурда сказать в свою честь?

— Это не суд, а расправа.

— Была у пана Гарабурды расправа с моей воспитанницей. И того хватит. Что до суда, то по договору 372 года вся власть от Ляпинского майората до Бжеца за моим родом. — Маркграф прикрыл глаз и постучал пальцем по переносице. — За сим приговариваю пана Гарабурду из Белой Струги к отрубанию руки, которой оный нанёс увечья и страдания моей воспитаннице. Прихвостня его — высечь.

Збышек похолодел. Только сейчас он понял, насколько далеко зашла вся эта история.

— Скажи, Збышек, — Гарабурда повернул голову к другу. Его голос был хриплым, но в глазах пылали искры. — Скажи, как всё на самом деле было. На самом деле.

Збышек посмотрел на него, на маркграфа… снова на шляхтича. Выходило, будто Гарабурда просил выдумать. Соврать. Попытался Збышек открыть рот, но не смог. Вспомнились ему Ляпинские скалы, поляна разрыв-травы и холодный поцелуй лесной дивчины, похожий на печать.

— Друг ты мне или нет?

Слова Гарабурды встретили лишь тишину. Збышеку показалось, будто губы его срослись, будто и рта, и языка никогда не было. От отчаяния зубы его заскрипели.

— Как говорится, не в этом виноват, так в чём-нибудь ещё, — сказал маркграф и подал знак пикейщикам.

Блеснул меч, и крик эхом разнёсся над Белой Стругой. Отсечённая рука Гарабурды шлёпнулась на мокрый пол, но вместо крови из неё потекла… вода.

Пальцы обросли перепонками, кожа заблестела рыбьей чешуёй.

Збышек не поверил своим глазам.

— Хотел по человечьим законам жить, мне не дали, — дрожащим голосом произнёс Гарабурда и резким движением скинул сапог. — Хотел друга, и тот предал.

Шляхтич топнул ногой… нет, копытом! в пол, и ливрейный слуга обернулся серой жабой, а небо потемнело от туч.

Пикейщики ахнули и отступили назад. Гарабурда ударил копытом ещё раз, и дом содрогнулся. Из щелей между камнями потекли ручейки, за окном брызнул дождь.

— Так и я вам теперь жизни не дам! — проревел Гарабурда.

Вода хлынула с потолка и из пола, словно разорванное ведро опрокинулось над Белой Стругой. Первой же волной смыло с дюжину пикейщиков, Иштвана и маркграфа. Остальные кричали, карабкались на стены или прыгали в окна.

— Беги, Збышек! — крикнул Гарабурда уже совсем не человеческим голосом: низко, гулко, раскатисто. Вода струилась по его коже, будто по чешуе; пальцы обросли перепонками, вместо глаз горели угли. То был Утопец — преступник, погибший некогда в воде и прикованный к ней до искупления грехов своих. Потому и платил без конца жемчугом, потому и не мог отойти от Озёр, потому и сырость царила у него дома, как в болоте.

Точь-в-точь как и предупреждала лесная дивчина.

— Беги, Збышек, и не возвращайся!

Збышек не знал, что делать. Его ладья была у подземной пристани, а путь перекрывал мутный поток, вспенивший грязь, ил и щепки. Збышек дёрнулся в одну сторону, в другую. Вдали громыхнули ворота дома — их снесло, как солому, — и в следующее мгновение всё накрыло водой. В мутной толще мелькнуло что-то знакомое: шпиль дома, красный сапог на гербе, а потом — фигура высокой женщины с распущенными волосами.

Збышек хотел было протянуть ей руку, помочь, но поток подхватил его и понёс с ветками, камнями и бренными телами прочь.

***

Всю седмицу кипела и ревела Белая струга, вырывала ивы из земли, размывала берега, била в щепки пристани, лодки и плоты.

Збышека чудом швырнуло на сушу ниже по течению.

Он кое-как выбрался из грязи и вместе с несколькими горемыками принялся разводить костёр. Дождь сменился снегом, похолодало и побелело вокруг.

Когда вода отступила, ни маркграфа, ни Иштвана, ни Эльжбетты не нашли. И ладьи больше не было. Пришла зима, Озёрные края переменились. Все говорили о мстительном Утопце, что не даёт покоя кораблям; половина городов исчезла с потопом, и никто не решался плавать западнее Белой Струги.

Збышек ещё некоторое время приторговывал, больше по привычке. Иногда, в туманные ночи, когда оттепель растапливала корку льда, он слышал на Озёрах плеск вёсел и тихое женское пение. Казалось, будто ладья с чёрным медведем на носу скользила по волнам, и на ней были двое: утопец Гарабурда со скрыпкой и высокая женщина с лютней, с медовыми глазами.

Вид былого товарища вызывал горечь, радость и что-то ещё. Нет, не желание вернуть их славные попойки и не походы за супом, опрокинутым на башку. Только хотелось Збышеку спросить у озёрного тумана, в которым чудились знакомые голоса:

— Ты счастлив?