Белая ведьма прокаженного короля

Женщина примерно сорока пяти лет, в белой медицинской форме сидела за столом смотрового кабинета, просматривая карту пациента. Лампа под потолком тихо гудела, пахло антисептиком и свежей бумагой. За матовым стеклом двери чётко читалась табличка:

София Александровна

Врач-дерматолог, лепролог.

Она машинально поправила очки и посмотрела на часы. Очередь сегодня была длинной — как всегда. Такие пациенты не приходят «просто проверить». Они приходят с тревогой.

— Следующие, — спокойно сказала она.

В кабинет вошли двое. С виду — студенты: рюкзаки, неуверенные взгляды, одинаково напряжённые плечи. Парень держался чуть впереди, но было видно — ему плохо. Девушка рядом сжимала ремень сумки так, словно боялась отпустить.

София Александровна указала на стул.

— Присаживайтесь. Кого смотрим? — спросила она привычным, ровным тоном, уже делая пометки.

Парень начал что-то говорить, сбиваясь, с заметным акцентом. Она подняла на него взгляд, выслушала несколько секунд, затем перевела его на девушку.

— Вы можете подождать в коридоре, — сказала она мягко, но уверенно. — Я осмотрю пациента и потом приглашу вас.

Девушка вздрогнула и тут же покачала головой.

— Нет… пожалуйста. Он иностранец. Он плохо говорит по-русски. Без меня он не сможет объяснить, что с ним.

София Александровна задержала на ней взгляд чуть дольше обычного.

Такие слова она слышала часто.

Но каждый раз они означали, что разговор будет сложнее, чем кажется.

Она медленно закрыла карту и откинулась на спинку стула.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Тогда оставайтесь.

И подняла глаза на пациента.

Софья Александровна внимательно осмотрела пациента: проверила зрачки, попросила открыть рот, осторожно коснулась запястья, считая пульс. Парень выполнял просьбы молча, с лёгкой заминкой, будто не до конца понимал слова, но интонации улавливал безошибочно. Его взгляд не отрывался от неё — спокойный, изучающий, слишком внимательный.

Закончив, доктор вернулась за стол и села на своё место. Она открыла журнал, взяла ручку и начала аккуратно переписывать данные, время от времени поднимая глаза.

— Вы за него отвечаете? — уточнила она, не глядя.

— Да, — быстро отозвалась девушка. — Он мой интернет-друг. Мы давно общались, и вот он приехал ко мне, чтобы встретиться… но по дороге потерял багаж.

Она неловко улыбнулась и пожала плечами.

— Он почти не знает язык. И документы… медицинские тоже были в чемодане.

Софья Александровна на мгновение задержала ручку над страницей и посмотрела на парня внимательнее. Тот сидел ровно, сложив руки на коленях, и по-прежнему не сводил с неё глаз.

— Возраст? — спросила она.

— Ему двадцать лет, — ответила девушка. — Он француз.

Доктор кивнула и, наконец, обратилась напрямую к пациенту, чуть замедлив речь:

— Дата рождения? — мягко продолжила Софья Александровна.

Он задумался, опустил взгляд, затем снова посмотрел на неё и с усилием сказал:

— Пят… надцать… июля.

— 15 июля, — тут же добавила девушка. — Год рождения — две тысячи пятого.

Софья Александровна внесла данные в журнал, чувствуя на себе всё тот же пристальный взгляд, от которого почему-то становилось немного не по себе.

Софья Александровна ещё раз посмотрела на записи, затем подняла взгляд на пациента.

— И всё-таки… — сказала она уже спокойнее, почти по-дружески. — Назовите ваше имя полностью.

Парень чуть выпрямился, словно это было важно. Несколько секунд он собирался с силами, затем чётко, хоть и с акцентом, произнёс:

— Балдуин.

В кабинете на мгновение стало тише, чем прежде. Софья Александровна удивлённо приподняла брови, потом уголки её губ дрогнули. Она улыбнулась — не насмешливо, а тепло, с оттенком профессионального любопытства.

— Балдуин… — повторила она задумчиво.

Ручка наконец легла на стол, журнал был аккуратно закрыт и отодвинут в сторону. Доктор откинулась на спинку кресла и впервые посмотрела не в бумаги, а прямо на них обоих.

— Как прокажённый король, — мягко сказала она. — Балдуин Иерусалимский. Четвёртый.

Девушка слегка смутилась, опустив глаза, а Балдуин на секунду замер, затем тоже улыбнулся — сдержанно, почти виновато. Было видно: они поняли, о ком речь. Да и кто не знал? Даже те, кто никогда не интересовался историей, хотя бы краем уха слышали о юном короле Иерусалима, о проказе, о железной воле и ранней смерти. А уж в медицинской среде, особенно там, где изучают кожные и системные заболевания, имя Балдуина IV звучало почти как символ.

— История повторяется… — тихо продолжила Софья Александровна, словно размышляя вслух. — Или это всего лишь совпадение?

Она сделала паузу, внимательно наблюдая за реакцией пациента. Балдуин лишь пожал плечами — жест был простым, человеческим, совсем не королевским. Девушка нервно усмехнулась.

— Надеюсь, всё-таки случайность, — сказала она.

Софья Александровна кивнула и тут же изменила тон — с философского на уверенно-профессиональный.

— К счастью, мы живём не в XII веке, — сказала она твёрдо. — И не в Иерусалимском королевстве. У нас есть диагностика, препараты, протоколы лечения и, самое главное, время.

Она посмотрела прямо на Балдуина.

— Очень хорошие шансы минимизировать последствия. И при соблюдении всех рекомендаций — вылечить или вывести болезнь в стойкую ремиссию.

В её голосе не было ложного оптимизма — только спокойная, выверенная уверенность врача, который знает, о чём говорит.

— Так что никакой трагической короны, — добавила она с лёгкой улыбкой. — Максимум — немного терпения и дисциплины.

Балдуин внимательно слушал, будто понимал больше, чем позволял его уровень языка. Его взгляд стал спокойнее, напряжение в плечах ослабло. Девушка наконец выдохнула, словно всё это время задерживала дыхание.

Софья Александровна снова взяла журнал, но уже без спешки.

— А теперь, — сказала она, — давайте начнём с самого важного.

Прошло около получаса.

Дверь кабинета мягко закрылась, и в коридоре стихли шаги. Софья Александровна осталась одна. Она медленно откинулась на спинку кресла, позволив себе короткую паузу — ту самую, которую врач может позволить только тогда, когда пациент уже вне зоны тревоги.

Очки были сняты и отложены на край стола. Софья Александровна прикрыла глаза на несколько секунд, словно собирая рассыпавшиеся мысли. День был длинным, разговор — непростым, а имя… имя всё ещё отзывалось где-то внутри странным эхом.

Она снова выпрямилась, взяла ручку и аккуратным, отработанным почерком дописала назначения. Рецепт. Рекомендации. Режим. Анализы. Контроль через десять дней. Всё — чётко, по пунктам, без лишних слов. В этих строках не было сомнений, только опыт и ответственность.

Спутница пациента всё это время сидела напротив, внимательно слушая и почти не перебивая. Она задавала вопросы по делу, уточняла детали, повторяла вслух дозировки. В её голосе не было паники — только решимость. Софья Александровна отметила это сразу. Такие люди действительно справляются.

— Я прослежу, — уверенно сказала девушка, убирая бумаги в сумку. — Он ничего не перепутает.

И Софья Александровна ей поверила.

Теперь кабинет опустел. Доктор взглянула на закрытый журнал, затем на дверь — и невольно усмехнулась. Случайности. Иногда жизнь подбрасывает такие совпадения, что в них трудно не увидеть скрытый смысл, даже если ты привык опираться на науку, а не на знаки.

Она выключила настольную лампу, аккуратно сложила бумаги, накинула пальто. Кабинет снова стал просто кабинетом — без имён, диагнозов и чужих судеб.

Ещё один день подошёл к концу.

В квартире было тихо.

Софья Александровна закрыла за собой дверь, щёлкнул замок — привычный, почти успокаивающий звук. Она не включала свет сразу, прошла вглубь квартиры на ощупь, сняла пальто, повесила его на крючок у входа. Воздух был тёплым, знакомым, пропитанным запахом её дома — чаем, книгами и чем-то едва уловимо лекарственным, что навсегда въелось в кожу врачей.

Свет зажёгся только на кухне. Небольшая, аккуратная, без лишних деталей. Здесь всё было устроено под одного человека — без компромиссов, без чужих привычек. Чашка. Чайник. Подоконник с цветком, который она всё никак не решалась выбросить, хотя тот давно жил скорее из упрямства, чем из любви к жизни.

Она переоделась в домашнее — свободную футболку, мягкие брюки. Волосы распустила, проведя пальцами по вискам, будто стирая с себя остатки рабочего дня. В зеркале мелькнуло отражение: усталое, но спокойное лицо женщины, которая давно научилась быть наедине с собой и не бояться этого.

Софья Александровна поставила чайник и присела за стол, машинально доставая телефон. Уведомлений не было — и это не расстроило. Скорее наоборот. Она отложила его в сторону и позволила себе просто сидеть, слушая, как закипает вода.

Мысли, как это всегда бывало вечером, начали возвращаться к дню. К пациентам. К разговорам.

И — вопреки её воле — к имени.

Балдуин.

Она тихо усмехнулась, покачав головой. Глупость. Совпадение. Усталость. Врачебный мозг любит цепляться за странные детали, когда день был длинным. И всё же… в этом было что-то настораживающе символичное.

Она сделала глоток чая, глядя в окно. Город жил своей жизнью: свет в чужих окнах, редкие машины, далёкие голоса. А здесь — её маленькое, устойчивое пространство, где всё подчинялось только ей.

Свободная женщина.

С опытом, который не всегда хочется помнить.

И с ощущением, что сегодняшний день почему-то не закончился окончательно.

Она ещё не знала, что это был лишь начало.

Вопреки рациональному уму, который настойчиво твердил, что всё произошедшее днём — не более чем цепочка случайностей, Софья Александровна всё же включила телефон. Почти машинально. Почти без намерения вслушиваться.

На экране загорелось видео — монотонная лекция с нейтральным голосом, без эмоций и пауз. История Иерусалимского королевства. Политика. Крестовые походы. И имя, знакомое каждому, кто хоть раз открывал учебник.

Прокажённый король.

Балдуин IV.

Голос диктора был ровным, убаюкивающим, словно специально созданным для того, чтобы не держать внимание, а мягко отпускать его. Софья Александровна легла, подложив под голову подушку, и закрыла глаза. Экран погас, но звук продолжал заполнять комнату.

Она не анализировала услышанное. Не спорила с фактами. Не искала параллелей. Сознание медленно отступало, уступая место усталости, накопленной за годы — не только за этот день.

«Ранняя манифестация болезни…», — доносилось откуда-то издалека.

«Юный возраст…»,

«Невозможность полноценного лечения в ту эпоху…»

Мысли расплывались. Лекция превращалась в фон, в ритм, в нечто почти гипнотическое. Рациональность ещё пыталась удержаться — напоминала, что она врач, что история не имеет отношения к настоящему, что имя — всего лишь имя.

Но сон оказался сильнее.

Последнее, что мелькнуло в её сознании, — образ юноши с внимательным, слишком серьёзным взглядом и странным спокойствием, будто он знал больше, чем должен был.

А потом голос растворился.

И ночь мягко сомкнулась над ней.