Белка и кешью

Парк был уютным, сытым миром. Каждый день туристы протягивали руки, полные фундука, а белки с радостным азартом набивали щёки, прятали, забывали, снова находили. Но однажды она — пушистая, с рыжим брюшком и грустными глазами — остановилась перед очередным орехом и почувствовала тошноту.

Фундук. Снова фундук. Всегда фундук.

Он был везде: в скорлупе и без, жареный, сырой, чуть подпорченный. Он падал к её лапам, как манна небесная, но теперь казался пресным, пустым, бессмысленным. Она вспомнила тот единственный раз, когда какая-то девушка в широкополой шляпе протянула ей нечто продолговатое, кремовое, тающее во рту. *Кешью.*

С тех пор она жила воспоминанием.

Она сидела на ветке, сжимая в лапках очередной фундук, и смотрела сквозь листву на людей. Они ели мороженое, пирожные, *кешью*. Они выбирали. А у неё не было выбора. Парк кормил её, но и заключал в золотую клетку сытости. Она не хотела такой жизни, не хотела ТАКОЙ жизни!

Однажды она перестала брать орехи. Дети тыкали в неё пальцами, удивлялись, бросали под ноги — но она лишь медленно жевала один и тот же кешью из памяти, пока он не превратился в прах.

А потом пришла зима.

Голодная, но гордая, она сидела на замёрзшем дубе и смотрела, как снег засыпает оставленные фундуки. Может быть, где-то там, за оградой парка, лежали целые мешки кешью. Может быть, они вовсе не были такими вкусными. Но она так и не узнала.

И когда последнее дыхание растворилось в морозном воздухе, парк даже не заметил, что одной белкой стало меньше.

Зато на следующее утро туристы снова сыпали в траву фундук.