Белое утро

Белое утро

Пролог

Свет. Я всегда буду помнить свет.

Это был один из тех редких сентябрьских дней, когда солнце, уже не летнее, но ещё не осеннее, заливает всё вокруг таким ясным, почти стерильным светом. Он проникал сквозь высокие окна коридора, разбиваясь на тысячу бликов на отполированном до блеска линолеуме. В том свете пылинки танцевали медленный вальс, а смех, звонкий и беззаботный, разносился по всему второму этажу, где располагались старшие классы.

Я стояла у своего шкафчика, пытаясь сочетать несочетаемое: учебник по физике, папку с чертежами и новую книгу, которую мне наконец-то удалось достать в библиотеке. Мой мир в то утро состоял из мелких, но важных проблем: невыученной теоремы, незаконченного проекта и неловкости, с которой я пыталась спрятать растущие чувства к своему однокласснику Лёве, что тихонько смеялся с друзьями у окна.

Никто из нас не обратил внимания на мужчину в форме слесаря, который с большим тяжёлым чемоданом на колёсиках медленно шёл по коридору в сторону кабинета директора. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Позже выяснится, что его звали Аркадий Петрович, и он проработал в нашей школе больше двадцати лет. Он знал имена половины учеников, помнил, кто любит пирожки с капустой, а кто – с яблоками. Он чинил сломавшиеся стулья, подкручивал шатающиеся ручки на дверях и всегда улыбался, когда мы благодарили его.

В тот день он вёз в своём чемодане не инструменты.

Я повернулась, чтобы что-то сказать Лёве, и в этот момент мир раскололся.

Часть 1: До

Глава 1

Школа № 17 была самой обычной в нашем небольшом, но гордом промышленном городе. Трёхэтажное кирпичное здание сталинской постройки с высокими потолками, дубовыми партами, в которых поколения учеников вырезали свои имена, и особым запахом – смесью мела, старых книг и школьной столовой.

Учителя у нас были разные. Кто-то – выгоревший и равнодушный, кто-то – фанатично преданный своему предмету, а кто-то – просто добрый человек, случайно попавший в систему образования. Наша классная руководительница, Анна Витальевна, преподавала литературу. Она была из последних: человек, который верил, что «Евгений Онегин» может изменить жизнь подростка, а честь – не пустой звук.

Моё утро 14 сентября начиналось как обычно. Будильник, сонные сборы, быстрый завтрак под тихое бормотание радио. Мама, как всегда, торопилась на работу и успевала только положить мне в рюкзак яблоко. Папа уже ушёл – он работал на заводе в ночную смену.

«Наташ, не забудь, бабушка вечером придёт», – крикнула мама уже из коридора.

«Ага», – буркнула я, застёгивая сапог.

В тот день у нас должна была быть контрольная по геометрии, о которой я благополучно забыла. Эта мысль поразила меня, когда я уже подходила к школе. Паника. Быстрая перелистовка учебника в попытке вспомнить хоть что-то о подобии треугольников. Лёва, проходя мимо, усмехнулся:

«Опять в последнюю ночь учишь, Романова?»

«Отстань», – огрызнулась я, но внутри что-то ёкнуло. Мне нравилось, когда он обращал на меня внимание, даже в такой форме.

Лёва был странным. Не таким, как все. В нашем классе, где ценилась способность слиться с толпой, он выделялся. Читал книги, о которых мы и не слышали, разбирался в классической музыке и мог всерьёз рассуждать о философии. Его отец, как шептались, был учёным, уехавшим за границу и бросившим семью. Лёва жил с матерью, тихой женщиной, работавшей библиотекарем.

Мы вошли в школу вместе. В воздухе висела знакомая предуроковая суета: звонки телефонов, смех, крики, хлопанье дверцами шкафчиков. Дежурный учитель, вечно недовольный физрук Сидоров, пытался навести порядок:

«Не бегать! Романов, сними капюшон в помещении!»

Я направилась к своему шкафчику, что был рядом с кабинетом физики. Там я и встретила Аркадия Петровича.

Он шёл медленно, волоча за собой большой чёрный чемодан на колёсиках. Выглядел уставшим.

«Здравствуйте, Наташа», – кивнул он мне.

«Здравствуйте», – автоматически ответила я, удивляясь, что он помнит моё имя.

Его глаза были странными – пустыми, будто смотрели куда-то далеко, сквозь стены, сквозь время. Я не придала этому значения. У всех бывают плохие дни.

Глава 2

Первый урок – геометрия. Я сидела, уткнувшись носом в работу, пытаясь выжать из мозга хоть какие-то знания. Лёва, сидевший через парту, уже всё решил и смотрел в окно. Его профиль в луче утреннего солнца казался вырезанным из какого-то благородного материала. Я отогнала глупые мысли и снова погрузилась в мир теорем.

На перемене мы столпились в коридоре. Кто-то обсуждал вчерашний матч, кто-то – новую серию популярного сериала. Маша, моя подруга, взахлёб рассказывала о парне, с которым познакомилась в интернете. Мир был простым и понятным, разделённым на «нужно выучить», «хочется сделать» и «боюсь признаться».

Я заметила, что Лёва стоит в стороне, прислонившись к стене у окна. Он смотрел не на нас, а куда-то вниз, на школьный двор. Лицо его было напряжённым.

«Что случилось?» – подошла я.

Он вздрогнул, будто разбуженный.

«Ничего. Просто… сегодня что-то странное».

«Контрольная – это всегда странно», – пошутила я.

Он покачал головой.

«Не то. Аркадий Петрович… ты его видела утром?»

«Да, здоровалась. А что?»

«Он… у него был тот чемодан. Я видел, как он его вносил. Он был слишком тяжелым для инструментов. И Аркадий Петрович… он не смотрел по сторонам. Шёл прямо, как робот».

Я пожала плечами.

«Может, плохо себя чувствует».

«Может», – согласился Лёва, но в его голосе слышалось сомнение.

Прозвенел звонок. Мы потянулись в кабинет литературы. Анна Витальевна сегодня начала урок с разговора о «Преступлении и наказании». Она говорила о муках совести, о той грани, переступив которую, человек уже не может вернуться назад.

«Раскольников думал, что он – сверхчеловек, что обычные законы для него не писаны. Но оказалось, что он самый обычный человек, со всей человеческой болью и слабостью», – её голос звучал проникновенно.

Я слушала, глядя на луч солнца, который падал на страницу открытой книги. В тот момент это казалось такой абстракцией – преступление, наказание, муки совести. Это было там, в книгах, в далёком Петербурге XIX века. Не здесь, в солнечном классе, где пахнет яблоком из моего рюкзака и мелом.

Глава 3

Второй урок был физикой. Учитель, Дмитрий Сергеевич, – человек в вечном запаре, с взъерошенными волосами и горящими глазами, когда он говорил о законах термодинамики или квантовой механике. Сегодня мы изучали цепную реакцию.

«Представьте себе шар с упругими стенками, внутри которого летают бильярдные шары», – рисовал он на доске. – «Один шар ударяется о другой, тот – о следующий, и вот уже весь шар наполнен движущимися, сталкивающимися объектами. Это и есть цепная реакция. В ядерной физике – то же самое. Один нейтрон выбивает другие, те – следующие, и высвобождается огромная энергия».

Лёва поднял руку.

«А в жизни бывает цепная реакция? Не в физическом смысле, а… в человеческом?»

Дмитрий Сергеевич задумался.

«Конечно. Одно слово, один поступок могут запустить непредсказуемую цепь событий. История человечества полна такими моментами. Выстрел в Сараево, приведший к Первой мировой. Решение одного человека, меняющее жизни тысяч».

Я смотрела на Лёву. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Что он думал? О чём?

После урока мы высыпали в коридор. Была большая перемена. Я собиралась пойти в столовую, но Лёва остановил меня.

«Наташа, пойдём на третий этаж. Там тише».

«Зачем?»

«Просто пойдём, ладно?»

Мы поднялись по лестнице. Третий этаж был почти пустым – там были кабинеты для кружков и редко используемый актовый зал. Мы сели на подоконник в конце коридора. Отсюда был виден весь школьный двор, спортивная площадка и часть города.

«Ты сегодня какой-то странный», – сказала я.

Лёва помолчал, глядя вдаль.

«Ты знаешь, почему Аркадий Петрович мог бы нас ненавидеть?»

«Что? Откуда такая мысль?»

«Его сын учился в этой школе. Года три назад. Его звали Сергей».

Я покачала головой. Не помнила.

«Сергей был… другим. Тихим. Его травили. Сильно. Он покончил с собой, прыгнув с крыши этого здания. Именно с третьего этажа, через слуховое окно на чердак, а оттуда – на крышу».

Меня бросило в холод.

«Я не знала…»

«Мало кто знал. Это замяли. Школа, полиция… все сделали вид, что ничего не произошло. Аркадий Петрович после этого стал другим. Замкнутым. А те, кто травил его сына… они до сих пор здесь учатся. Некоторые в нашем параллели».

Я молчала, пытаясь переварить эту информацию. Солнце, такое яркое и весёлое с утра, теперь казалось мне холодным и отстранённым.

«И ты думаешь, он… он что-то задумал?»

«Не знаю. Но тот чемодан… Я не могу отделаться от чувства, что что-то не так».

В этот момент снизу донёсся крик. Не обычный школьный крик, а что-то другое – короткий, отрывистый, полный ужаса. Потом ещё один. И потом наступила тишина.

А через секунду раздался взрыв.

Часть 2: Во время

Глава 4

Звук был оглушительным. Не таким, как в кино – более глухим, более плотным, как будто само здание вздохнуло и не смогло выдохнуть. Пол под нами дрогнул, посыпалась штукатурка с потолка. Стекла в окнах задребезжали, но не вылетели – мы были слишком далеко от эпицентра.

Я вскрикнула и инстинктивно схватилась за Лёву. Он тоже побледнел, но быстро пришёл в себя.

«Это был взрыв. На первом или втором этаже», – сказал он тихо, но чётко.

Снизу донеслись новые звуки – крики, теперь уже множественные, переходящие в сплошной рёв. Послышались удары, хлопанье дверей, чьи-то безумные вопли.

«Что делать?» – прошептала я. Ноги стали ватными, в голове – пустота.

Лёва посмотрел на меня. В его глазах была та же паника, но поверх неё – какая-то стальная решимость.

«Нам нужно уходить. Но не через главную лестницу. Там сейчас паника».

Он взял меня за руку и потянул за собой. Мы побежали по коридору третьего этажа в сторону противоположного крыла, где была запасная лестница, ведущая в старую часть здания, почти не используемую.

Крики снизу не стихали. Теперь к ним добавились сирены – сначала далёкие, потом всё ближе и ближе. Школа превращалась в муравейник, в который воткнули палку.

Мы спустились на второй этаж. Здесь уже было видно последствия. В дальнем конце коридора, откуда доносился основной шум, висело облако пыли. Люди бежали в противоположную сторону, лица их были искажены ужасом. Кто-то плакал, кто-то звал родителей, кто-то просто бежал, не разбирая дороги.

«Не туда!» – крикнул Лёва, видя, что я инстинктивно поворачиваю к главной лестнице. – «Там давка!»

Он открыл дверь в класс химии. Комната была пуста – видимо, урок ещё не начался. Лёва подбежал к окну.

«Пожарная лестница. Она рядом».

Он распахнул окно. Холодный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом реактивов и страха. Снаружи уже слышались сирены скорых, полиции, пожарных. Голоса, мегафоны – всё сливалось в какофонию.

Я посмотрела вниз. Пожарная лестница была старой, ржавой. До неё нужно было дотянуться.

«Я не смогу…»

«Сможешь. Я тебе помогу».

Лёва первым перелез через подоконник, ухватился за холодные перила лестницы и протянул мне руку.

«Давай!»

В этот момент дверь в класс распахнулась. На пороге стоял Аркадий Петрович.

Глава 5

Он был без формы. В простой рубашке и брюках. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым, но глаза… глаза горели каким-то странным внутренним огнём. В руках он держал предмет, который я сначала не могла опознать. Потом до меня дошло – это был пистолет.

«Наташа», – сказал он тихо, почти ласково. – «Не уходи. Останься со мной».

Я замерла, одной ногой уже за окном, держась за руку Лёвы. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

«Аркадий Петрович… что вы сделали?» – выдохнула я.

Он улыбнулся печальной улыбкой.

«Я освободил их. И себя. От лжи. От этого места, которое всё отнимает».

Лёва, всё ещё вися на лестнице, крикнул:

«Наташа, прыгай!»

Но я не могла пошевелиться. Я смотрела в глаза этому человеку, которого видела каждую неделю, который чинил мой сломанный замок на шкафчике всего месяц назад. Как этот человек мог превратиться в того, кто стоит передо мной с оружием?

«Сергей…» – прошептал Аркадий Петрович, и в его глазах на мгновение появилась непереносимая боль. – «Они отняли у меня Сергея. А школа сделала вид, что ничего не произошло. Директор сказал, что это был «несчастный случай». Учителя промолчали. Дети… дети продолжали смеяться».

Он сделал шаг вперёд.

«Они научили меня, что справедливости нет. Что единственный способ быть услышанным – это крикнуть так громко, чтобы невозможно было сделать вид, что не слышишь».

Сирены снаружи стали оглушительными. Послышались выкрики через мегафон, но слов разобрать было нельзя.

«Аркадий Петрович, пожалуйста…» – голос мой дрожал.

«Я не причиню тебе вреда, Наташа. Ты никогда не смеялась над Сергеем. Я помню. Ты однажды помогла ему поднять книги, которые у него выпали из рук». Он говорил так, будто вспоминал что-то очень дорогое. – «Но ты должна понять. Иногда зло настолько пропитывает стены, что их уже нельзя очистить. Их можно только разрушить».

Лёва резко дёрнул мою руку.

«Сейчас!»

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Я оттолкнулась от подоконника и ухватилась за лестницу. Раздался хлопок. Негромкий, сухой. Я почувствовала, как что-то прожужжало у самого уха.

«Беги!» – закричал Лёва.

Мы начали спускаться по шаткой железной лестнице. Я не оборачивалась, боясь увидеть Аркадия Петровича в окне с пистолетом. Но выстрелов больше не было.

Когда мы оказались на земле, нас сразу окружили люди в форме. Кто-то накинул на плечи одеяло, кто-то задавал вопросы, но я не слышала слов. Я смотрела на окно класса химии на втором этаже. Там никого не было.

Глава 6

Нас отвели за оцепление. Школу окружало море синих мигалок. Всё было как в плохом фильме, который нельзя выклюзить.

Я искала глазами знакомые лица. Машу, других одноклассников, учителей. Некоторые уже были здесь, на свежем воздухе, дрожащие, плачущие, обнимающие друг друга. Нет, Маши не было. Нет, Анны Витальевны. Нет, Дмитрия Сергеевича.

Лёва стоял рядом, бледный, но собранный. Он держал меня за руку, и это было единственным, что удерживало меня от того, чтобы развалиться на части.

«Родителей вызывают», – сказал он. – «Скоро приедут».

Я кивнула, не в силах говорить.

Из здания продолжали выводить людей. Некоторые шли сами, других несли на носилках. Я видела лица, испачканные кровью и сажей, видела разорванную одежду, пустые глаза.

Потом вынесли первое тело в чёрном мешке. Кто-то из девочек рядом с нами закричал – пронзительно, нечеловечески. Её подхватили медики.

«Это Аня из 10 «Б», – прошептал кто-то. – «Она сидела рядом со взрывом…»

Взрыв. Мой мозг наконец-то начал обрабатывать информацию. Где именно произошёл взрыв? Кабинет директора? Рядом? Сколько людей было там?

Ко мне подбежала мама. Лицо её было искажено ужасом. Она обняла меня так крепко, что больно.

«Наташенька, боже мой, боже мой…»

Папа стоял рядом, молча, его лицо было каменным, но в глазах я видела такую боль, которую никогда раньше не видела.

«Я в порядке, мам», – пробормотала я, но голос звучал как у чужого человека.

Начался долгий процесс опросов. Полицейские, психологи, снова полицейские. Я рассказывала об Аркадии Петровиче, о его словах, о выстреле. Лёва подтверждал мои слова. Следователь записывал, его лицо было профессионально-бесстрастным.

«Он ещё в здании?» – спросил я.

Следователь посмотрел на меня.

«Мы не можем это комментировать. Но операция по задержанию продолжается».

Ночь наступила, но школа оставалась освещённой прожекторами. Мы с родителями поехали домой. Лёва с матерью уехал раньше. Перед отъездом он посмотрел на меня и сказал:

«Мы выжили, Наташа. Теперь нужно научиться жить с этим».

Дома был странный, сюрреалистический уют. Всё на своих местах: фотографии на полке, недопитый утренний чай в кружке, незаконченный проект на столе. Но мир уже никогда не будет прежним.

По телевизору уже передавали первые новости. «Теракт в школе №17. Предполагаемое количество жертв…» Мама выключила телевизор.

«Не сейчас», – сказала она тихо.

Я пошла в душ. Стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела, но ощущение холода не проходило. Глаза были сухими – слёзы не шли. Шок, как объяснил психолог на месте.

Когда я вышла из ванной, мама сидела на моей кровати.

«Папа пошёл в больницу. Искать знакомых, узнавать…»

Я кивнула.

«Мама… почему?»

Она обняла меня.

«Я не знаю, дочка. Иногда люди ломаются. И их боль становится такой огромной, что она поглощает всё, даже здравый смысл, даже человечность».

«Он говорил о своём сыне. О Сергее».

Мама вздохнула.

«Я помню того мальчика. Тихий был. История ужасная. Но это… это не оправдание».

«Он сказал, что я помогла Сергею поднять книги. Я не помню этого».

«Ты всегда была доброй, Наташа. Даже в мелочах».

Я легла в кровать, но сон не шёл. За закрытыми глазами я снова видела лицо Аркадия Петровича, слышала взрыв, чувствовала холод железа пожарной лестницы.

И где-то глубоко внутри начало расти понимание, что утро, начавшееся так обыденно, разделило мою жизнь на «до» и «после». И «после» только начиналось.

(Из-за ограничения на объём, здесь приведена первая часть книги. Полная версия продолжила бы историю, описав последствия трагедии: расследование, суд, попытки выживших и родственников жертв восстановить свои жизни, трансформацию отношений между Наташей и Лёвой, их борьбу с травмой, а также общественный резонанс и дискуссии о школьной травле, психическом здоровье и социальной ответственности. Книга завершилась бы не «хэппи-эндом» в традиционном смысле, но моментом тихой надежды – через несколько лет Наташа, ставшая психологом, и Лёва, работающий в сфере образования, встречаются у мемориала жертвам трагедии, понимая, что их жизнь, хотя и навсегда изменённая, обрела новый смысл в помощи другим и в сохранении памяти.)