Белые, красные и другие цвета

ВСТУПЛЕНИЕ

Гражданская война в России не являлась событием сугубо российского масштаба, что подтверждается и вызванными ею поистине тектоническими, глобальными сдвигами.

Речь идет даже не о последствиях, так сказать, краткосрочного характера, связанных с геополитической перекройкой карты мира. И даже не о среднесрочных перспективах, приведших к появлению политической системы альтернативной капитализму.

Временное торжество капитализма в 1990-х годах выдающий себя за философа пропагандист либеральной модели Сэм Фукуяма провозгласил концом истории. Однако, как показывают современные события, история не завершилась, а набирает новые обороты. И в этих событиях вполне слышно эхо катаклизмов, потрясавших в 1917-1922 годах территорию бывшей Российской империи и резонировавших по всему миру.

В России в этот период «красная» интернациональная идея столкнулась с идеей «белой» национальной, и, вроде бы ее, победила. И в то же время, «белая» идея не только не умерла, но интегрировалась в новую советско-имперскую идеологию, а, в наши дни переживает период своего рода Ренессанса.

Осмысление этих процессов выходит за рамки предлагаемой читателю книги, главная цель которой скорее заключается в том, чтобы дать читателю материал для самостоятельных выводов. Автор постарался нарисовать целостную картину российской Гражданской войны, сложив ее из биографий отдельных лиц, как целостное полотно, складывающееся из кусочков мозаики. Претензия же на относительную оригинальность заключается в том, чтобы представить эти биографии в позаимствованной у Плутарха форме сравнительных жизнеописаний. Только в отличие от античного историка, сопоставлявшего великих эллинов с великими римлянами и придерживавшегося в своих очерках принципа параллелизма, автор показывает людей не только живших в одно время, но и находящихся по разные стороны фронта.

Идея книги возникла из газетного материала, рассказывавшего о конфликте вокруг мемориальной доски в память об адмирале Колчаке, устанавливаемой на стенах Военно-морского училища имени Фрунзе в Санкт-Петербурге. Это посмертное столкновение двух знаковых деятелей Гражданской войны дало толчок целому циклу сравнительных биографических очерков, составивших книгу «Гражданская война: Белые и красные» (Москва – Санкт-Петерург, 2004 год). Ее героями стали 20 пар красных и белых военачальников.

Однако заявленная тема требовала продолжения, с тем, чтобы дать более полную картину Гражданской войны как в географическом (от Бреста до Владивостока и от Мурманска до Батуми), так и в политическом смысле. Соответственно, помимо содержания расширилась и «цветовая гамма» книги, поскольку значительное внимание в ней уделено не только «белым» и «красным», но и тем, кого можно назвать «черными», «зелеными», «желто-голубыми».

Изложенный в книге с подчеркнуто нейтральных позиций фактический материал все-таки требовал определенных обобщений, относительно причин, предопределивших победу одной из сторон. Попыткам изложить эти причины посвящена финальная глава, так что в целом по сравнению с изданием 2004 года книга разрослась примерно в три раза.

Автор благодарит читателей, положительно оценивших первый вариант «Белых и красных» и надеется, что расширенное издание их не разочарует.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Главкомы – «враги народа» (Николай Духонин и Николай Крыленко)

Глава 2. Выбор генштабистов (Михаил Алексеев и Михаил Бонч-Бруевич)

Глава 3. Красный кнут над Тихим Доном (Алексей Каледин и Рудольф Сиверс)

Глава 4. Битва несостоявщихся «бонапартов» (Лавр Корнилов и Алексей Автономов)

Глава 5. Пленных не брать - рубить и вешать! (Василий Чернецов и Федор Подтелков)

Глава 6. Шальной осколок, шальная пуля (Сергей Марков и Василий Киквидзе)

Глава 7. По Бессарабии кочуя… (Михаил Дроздовский и Григорий Котовский)

Глава 8. Финская прелюдия (Густав Маннергейм и Куллерво Маннер)

Глава 9. Флот не сдается (Михаил Саблин и Алексей Щастный)

Глава 10. Следователь и цареубийца (Николай Соколов и Яков Юровский)

Глава 11. Из рода Нахичеванских (Гусейн и Джамшид Нахичеванские)

Глава 12. Невероятные приключения восточных идеалистов (Лазарь Бичерахов и Кучук-хан)

Глава 13. Залетные турецкие братья (Энвер-паша и Нури-паша)

Глава 14. Легионеры в России (Радола Гайда и Ярослав Гашек)

Глава 15. Реки в огне (Георгий Мейрер и Николай Маркин)

Глава 16. Ярославский узел (Александр Перхуров и Анатолий Геккер)

Глава 17. Пером и шашкой (Петр Краснов и Филипп Миронов)

Глава 18. Пуля от своих (Иван Романовский и Иван Сорокин)

Глава 19. Как слесарь обыграл «Донского Наполеона» (Святослав Денисов и Дмитрий Жлоба)

Глава 20. Кубанские батьки (Виктор Покровский и Епифан Ковтюх)

Глава 21. Щирые украинцы (Павел Скоропадский и Владимир Антонов-Овсеенко)

Глава 22. Верность разным присягам (Федор фон Келлер и Александр фон Таубе)

Глава 23. Между пулей и ядом (Петр Болбочан и Василий Боженко)

Глава 24. Битва за Украину (Симон Петлюра и Николай Щорс)

Глава 25. «Уголовные» делают выбор (Алексей Гришин-Алмазов и Мишка Япончик)

Глава 26. Генералы и коммунары (Йохан Лайдонер и Виктор Кингисепп)

Глава 27. В краю моржей и белых медведей (Евгеиий Миллер и Дмитрий Надежный)

Глава 28. На Севере и на Юге, в небе и на земле (Александр Казаков и Иван Павлов

Глава 29. Счастье России каждый понимал по-своему (Александр Колчак и Михаил Фрунзе)

Глава 30. Вода холоднее штыка (Владимир Каппель и Василий Чапаев)

Глава 31. Цена славы в войне без победителей (Михаил Тухачевский и Анатолий Пепеляев)

Глава 32. Противостояние судеб. Боевая ничья? (Антон Деникин и Александр Егоров)

Глава 33. Усы, кресты и виселица (Андрей Шкуро и Семен Буденый)

Глава 34. Образцоые вояки Гражданской войны (Александр Кутепов и Иероним Уборевич)

Глава 35. Мюриды революции (Узун-хаджи и Улубий Буйнакский)

Глава 36. Служить честно негодяям (Иоаким Вацетис и Янис Балодис)

Глава 37. Дорогами крестоносцев (Анатолий Ливен и Павел Бермондт-Авалов)

Глава 38. Талантливый демагог против талантливого стратега (Николай Юденич и Григорий Зиновьев)

Глава 39. Покорители Крыма (Яков Слащев и Павел Дыбенко)

Глава 40. Сломанные шашки (Константин Мамантов и Борис Думенко)

Глава 41. Города в пустыне (Борис Анненков и Иван Белов)

Глава 42. Два цвета времени (Петр Врангель и Василий Блюхер)

Глава 43. Кому враги, кому «братушки» (Андрей Бакич и Олеко Дундич)

Глава 44. Звездные шпионки (Надежда Плевицкая и Вера Холодная)

Глава 45. Муза на музу (Иван Куприн и Дмитрий Фурманов)

Глава 46. Батьки-атаманы (Станислав Булак-Балахович и Нестор Махно)

Глава 47. Главная неудача Гайдара (Иван Соловьев и Аркадий Гайдар)

Глава 48. На самом Дальнем Востоке (Иван Калмыков и Яков Тряпицын)

Глава 49. Без компромиссов и без пощады (Григорий Семенов и Сергей Лазо)

Глава 50. Монголия – плацдарм всемирной монархии или мировой революции (Роман Унгерн и Сухэ-батор)

Глава 51. Наследники Чингис-хана (Джа-лама и Хатан-батор)

Глава 52. Война соплеменников (Юрье Эльфенгрен и Тойво Антикайнен)

Глава 53. От Волги до Охотского моря (Виктор Молчанов и Степан Вострецов)

Глава 54. Валькирии русской смуты (Мария Захарченко и Лариса Рейснер)

Глава 55. 133 дня от коммунизма до фашизма (Миклош Хорти и Бела Кун)

Глава 56. «Балканские горки» русских эмигрантов (Борис Штейфон и Федор Махин)

Вместо эпилога. Почему красные победили?

Глава 1. ГЛАВКОМЫ – «ВРАГИ НАРОДА»

В истории России был период, когда славная своими ратными победами страна осталась вообще без вооруженной зашиты. И начался этот период 3 декабря 1917 года, когда толпа солдат растерзала генерала Николая Духонина. Пытавшийся спасти предшественника первый советский главковерх (верховный главнокомандующий) Николай Крыленко оказался главнокомандующим без армии.

Духонин. Рискованный взлет

Происходивший из семьи небогатых смоленских дворян Николай Николаевич Духонин родился 13 декабря 1876 года и проделал карьерный путь традиционный для офицеров его поколения.

Профессиональное образование получил в не самых престижных, но и не совсем уж заштатных Владимирском Киевском кадетском корпусе и 3-м военном Александровском училище.

Благодаря проявленному усердию, службу начал ни в самом элитном, но вполне престижном лейб-гвардии Литовском полку, являвшемся своего рода «дочкой» по отношению к знаменитому лейб-гвардии Московскому полку, покрывшему себя славой в наполеоновских войнах, а затем подмочившему репутацию в восстании декабристов.

В 1902 году Духонин «по 1-му разряду» окончил Николаевскую военную академию, что открывало дорогу к вершинам воинской иерархии.

Без нареканий, он прошел все необходимые ступени – командование ротой в обычном армейском полку (168-м Миргородском пехотном), служба в штабе дивизии (42-й пехотной) и округа (Киевского).

С началом Первой мировой войны Николай Николаевич стал старшим адъютантом генерал-квартирмейстера 3-й армии, наступавшей на Галицийском направлении.

Вскоре получил престижное Георгиевское оружие, причем не за боевую операцию, а за рекогносцировку австрийской крепости Перемышль, когда «с явной опасностью для жизни, установил точно состав гарнизона крепости и другие данные, способствовавшие впоследствии взятию штурмом двух фортов из Седлисской группы».

На передовой сражался в качестве командира 165-го Луцкого пехотного полка. За бои у Бялы и Мокры (апрель 1915-го) получил, редко дававшийся «всего лишь» полковникам орден св. Георгия 3-й степени. Впрочем, уже к концу года его «подтянули» до генерал-майора.

В первые ряды российского офицерского корпуса он выдвинулся после того, как в качестве генерал-квартирмейстера участвовал в разработке знаменитого «брусиловского прорыва». Ведь генерал-квартирмейстер – третий человек после командующего фронтом и начальника штаба.

Февральскую революцию воспринял спокойно, считая, что его дело как офицера – сражаться, а политики как-нибудь разберутся. Впрочем, с новыми веяниями Духонин считался, имея репутацию лояльного к Временному правительству генерала.

Именно благодаря этой лояльности в июне он был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта, а после провального «наступления Керенского» переместился на аналогичную должность на Западный фронт, расположенный ближе к Петрограду.

Керенский, возложив на себя обязанности Верховного главнокомандующего, рассчитывал, что в случае волнений в Петрограде именно находившийся под боком Духонин подкинет ему надежные фронтовые части.

23 сентября Николай Николаевич получил очередное повышение, став начальником штаба Верховного главнокомандующего – то есть человеком, который при нормальном течении дел должен был реально планировать и руководить из Могилева операциями на фронте.

В реальности фронта уже не было, а приказы Ставки игнорировались воинскими частями, в которых реальная власть принадлежала солдатским комитетам. Впрочем, и от них зависело очень немногое, поскольку армия пребывала в состоянии анархии. Ее расползанию очень способствовали большевики своей антивоенной пропагандой.

Однако, 7 ноября большевики взяли власть, и порожденная ими анархия стала теперь уже их проблемой. Мир с Германией они настроились заключить твердо, однако для получения сколь-нибудь приемлемых условий требовалось хоть как-то держать фронт и остановить поток дезертиров.

В этом отношении интересы большевиков и патриотично настроенного офицерства (к которому принадлежал и Духонин) объективно совпадали. Вот только Духонин сотрудничать с большевиками не собирался, решив, что власть в Петрограде они взяли случайно и вскоре «все образуется».

Во всяком случае, в первой же отправленной им большевикам телеграмме содержалось требование подчиниться Временному правительству и угроза, что «действующая армия силой поддержит это требование».

Естественно, Ленин и его команда настроились снять Духонина, но в первые дни их отвлекали другие заботы, связанные, главным образом, с наступлением на столицу верных Александру Керенскому частей Петра Краснова.

Духонин, со своей стороны, решив, что Краснов управиться сам, запросил донского атамана Алексея Каледина о возможности присылки надежных казачьих частей в Москву, где еще шли бои красногвардейцев с юнкерами. Возможно, ему следовало попытаться сформировать из сохранявших боеспособность «ударных» частей сводные отряды и направить их либо в Москву, либо в Петроград. Но события развивались слишком быстро. 14 ноября (когда войска Краснова примирились с большевиками, а в Москве были подавлены последние очаги антибольшевистского сопротивления) Керенский подписал приказ о передаче Духонину должности Верховного главнокомандующего.

Большевики же, вместо бывшего Военного и Военно-морского министерства, создали Комитет по военным и морским делам в составе Владимира Антонова-Овсеенко, Павла Дыбенко и Николая Крыленко.

Антонов-Овсеенко должен был отвечать за формирования красногвардейских отрядов и подавление очагов контрреволюции, Дыбенко – за дела флота, а на Крыленко возлагались дела армии.

На фигуре бывшего прапорщика, скакнувшего в военные министры, остановимся поподробнее.

Крыленко. Бурная молодость

Как и Духонина, его звали Николаем, только по батюшке он именовался Васильевич.

Родился тоже в Смоленской губернии, в селе Бехтеево, 14 мая 1885 года в семье исключенного из университета за революционную деятельность студента, ставшего мелким чиновником и журналистом. И фамилия у него, кстати, была Крыленков, хотя последняя буква потом как-то затерялась.

Детство и юность Николай провел в Царстве Польском, где его отец служил по акцизному ведомству. Окончив Люблинскую гимназию, в 1903 году поступил в Петербургский университет на историко-филологическое отделение.

Произошло это в канун Первой русской революции, которая, разумеется, затянула его в свой омут. Крыленко стал большевистским агитатором, находился на нелегальном положении, выезжал за границу по партийным делам, по возвращении дважды арестовывался и даже угодил в военно-окружной суд как участник нелегальной военной организации, Дело могло закончиться смертным приговором, но доказательств не хватило и подсудимого оправдали.

Возможно, это произвело некое отрезвляющее действие, и от революционной борьбы он на некоторое время отошел, занявшись учительством и журналистикой. В написанной им в 1909 году брошюре «В поисках ортодоксии» автор порывал с социал-демократами, хотя позже к ним вернулся и начал публиковать статьи в «Правде». Сдав экзамен экстерном, Крыленко получил университетский диплом, повторив путь Владимира Ульянова-Ленина. Правда, по диплому тот был юристом, и Крыленко тоже начал наседать на юридические науки.

С большевистским лидером он сблизился в 1911 году, когда посетил его в Кракове. Ленину он понравился, поскольку теоретических звезд с неба не хватал, зато был хорошо образован и в практическом смысле активен.

По возвращении Крыленко пришлось отбывать воинскую повинность, которая, благодаря наличию диплома, свелась к годичной службе вольноопределяющимся в 69-м Рязанском пехотном полку с присвоением звание прапорщика запаса. Демобилизовавшись, был прикомандирован Крыленко к большевистской фракции Государственной Думы консультантом по правовым вопросам.

Работал он напористо и так досадил властям, что его выслали в Харьков. Там, в местном университете и снова экстерном, он получил второй диплом, теперь уже юридический.

В июле 1914 года, полиция плотно занялась им и его женой Еленой Розмирович, так что супруги эмигрировали в Австрию, а, когда началась Первая мировая война, перебрались в соседнюю нейтральную Швейцарию. Здесь Крыленко принял участие в Бернской партийной конференции, после которой вместе супругой отправился на Родину, вести нелегальную работу.

Здесь его быстро арестовали как уклоняющегося от службы, но за нехваткой офицеров, надели погоны прапорщика и отправили на передовую. Службу он проходил в 13-м Финляндском полку на том же Юго-Западном фронте, где служил и Духонин.

Генерал вряд ли знал о существовании прапорщика Крыленко до весны 1918 года, когда тот оказался на гребне волны поднятой революции. Крыленко заседал во фронтовых комитетах, ездил делегатом на I съезд Советов и всячески продвигал большевистский лозунг «Мир народам!».

В июле, когда большевиков начали преследовать как «немецких шпионов», Крыленко и нескольких его товарищей арестовали прямо в ставке в Могилеве. Однако уже в сентябре, после корниловского мятежа, все они вышли на свободу.

В сумятице революционных дней Николай Васильевич быстро взлетел вверх, став большевистским военным министром. Но и это еще не была вершина карьеры.

22 ноября Ленин по телеграфу потребовал от Духонина вступить в мирные переговоры с противником. Тот резонно ответил, что подобные переговоры может вести только центральное правительство. И тогда, верховным главнокомандующим назначили прапорщика Крыленко. А в адрес Духонина в постановлении Совнаркома прозвучало определение – «враг народа».

До первого выстрела

После прихода большевиков к власти Духонин пытался стянуть в Могилев ударные части, из которых четыре батальона все-таки прибыли.

Энергичную помощь главкому оказывал комиссар Временного правительства Владимир Станкевич, собравший под своим крылом целый букет эсеровских деятелей – Виктора Чернова, Абрама Гоца, Федора Дана. Подтянули и руководителей Всероссийского профсоюза железнодорожников (Викжеля), которые имели возможность полностью блокировать перевозки.

Еще одну опору Духонин пытался обрести в лице украинских «самостийников». Собственно украинские национальные части формировались и раньше, но переговоры, которые вел Духонин, клонились к тому, что в подчинение Центральной Раде должны были перейти и неукраинизированные части, размещенные на Украине.

Крыленко понимал, что вступать в должность ему придется силой и взял с собой отряд из нескольких красногвардейцев, 49 матросов с крейсера «Аврора» и 10 лояльных к большевикам офицеров.

Через день после назначения Николай Васильевич прибыл в Псков в штаб Северного фронта «прощупать почву». Почва не понравилась – командование приняло приезжих в штыки, зато солдатские комитеты полностью поддержали. В результате командующий Северным фронтом Владимир Черемисов и несколько штабных офицеров были сняты с должностей, а укомплектованный Временным правительством комиссариат Северного фронта разогнан.

Управившись за два дня с делами одного (зато самого важного из-за близости к столицам) фронта, Крыленко продолжил дорогу в Могилев – решать вопрос в общероссийском масштабе. Поскольку ставки выросли, прислали подкрепление – отряд матросов из Гельсингфорса и отряд лейб-гвардии Литовского полка (в котором некогда начинал службу Духонин).

Участник этой экспедиции матрос Григорьев рассказывал: «До Витебска ехали без происшествий, и в Витебске сделали чистку населения, вылавливая негодный элемент, делая обыски и обходы. Проделав это в Витебске, мы дальше на остановках забегали в имения, где таковые встречались…, в некоторых местах вылавливали офицеров, бежавших из Петрограда и других городов. И мы их или же доставляли в штаб, или же на месте пускали в расход».

Понятно, что такая бандитская ватага мало напоминала сознательных бойцов революции. И ничего хорошего Духонину ждать не приходилось. Главком мог бы попытаться повести в бой ударные батальоны или обратиться к помощи Викжеля. Однако, контролируемый эсерами Викжель, идеологически был ближе к большевикам, чем к «золотопогоннику» Духонину и предпочел поверить Ленину, заявившему, что «революционная армия никогда не произведет первого выстрела».

Нельзя, кстати, сказать, что Ленин обманул, поскольку ватага Крыленко и близко не походила на армию. Да, и пресловутого «выстрела» с ее стороны, строго говоря, не прозвучало…

Главком еще пытался что-то делать для удержания фронта и в директивах командующим армиями и фронтами настаивал, что, даже при массовом дезертирстве, надо любой ценой удерживать линию от Нарвы до Чудского озера и далее по западным границам Псковской губернии. Собственно, по этой линии позже и прошла установленная Брестским миром западная граница Советской России, да и сегодня проходит граница России с Евросоюзом и НАТО.

«Дорогие товарищи…»

30 ноября, узнав о приближении Крыленко, Духонин запросил Центральную Раду о разрешении перенести Ставку в Киев. Рада тут же выкатила ряд условий, принятие которых, по сути, означало бы переход контроля над всеми сохранявшими боеспособность частями не только на Украине, но и в Белоруссии. Впрочем, если бы Духонин на выполнение этих условий и пошел, то не успел бы их выполнить.

Теперь осталось три выхода – принять бой, сдать Ставку и начать сотрудничать с большевиками или попытаться прорваться на Дон, где еще держался Каледин, и куда стекались офицеры, составившие костяк будущей Добровольческой армии.

Наверное, последний вариант был бы самым удачным. Сотрудничество с большевиками Духонин явно считал невозможным. Сопротивление же вряд ли давало шанс на победу, и, в любом случае, позволяло большевикам обвинить главковерха и «контрреволюционное офицерство» в разжигании Гражданской войны.

Духонин же выбрал самый неудачный, в том числе и для себя лично, вариант.

1 декабря он приказал «ударникам» прорываться на Дон.

2-го распорядился отпустить содержавшихся в Быхове за «контрреволюционный заговор» бывшего главковерха Лавра Корнилова и его соратников, которые тут же рванули на Дон.

Но сам Духонин остался в Ставке, хотя, с точки зрения большевиков, своими действиями вполне раскрыл свою вражью сущность.

В этот же день – 2 декабря – в Могилев явился генерал-майор Сергей Одинцов. Из Петрограда он был прислан как бы от Генерального Штаба, но, с благословения большевиков, чтобы объяснить сотрудникам Ставки бесполезность сопротивления.

Служивший вместе с Одинцовым Врангель отзывался о нем как о «храбром и толковом начальнике», но «нравственности низкой — сухой и беспринципный, эгоист, не брезговавший ничем ради карьеры».

Одинцову миссия вполне удалась и к вечеру охрана Ставки арестовала главкома.

Утром прибыл Крыленко, вовсе не настроенный на пролитие крови. Духонина доставили к нему в вагон для отправки в Петроград. Однако ситуация вышла из-под контроля.

В Могилеве узнали, что Корнилов со своими сподвижниками были по приказу Духонина освобождены, направляются на юг и где-то под Жлобином уже вели бой с революционными частями.

Перед вагоном собралась толпа, включавшая как солдат, так и прибывших с Крыленко матросов. Лейтмотив толкавших речи ораторов был одним: «Керенский уже удрал, Корнилов удрал, Краснов тоже… Всех выпускают, но этот-то не должен уйти».

Крыленко выслал коменданта поезда Приходько, который, стоя на подножке вагона, начал разъяснять, что, поскольку Духонин уже арестован, наказание его не минует, но надо, чтобы все было по закону. Толпа, однако, разрасталась, причем тональность задавали матросы, имевшие опыт расправ над своими офицерами и даже адмиралами в Гельсингфорсе и Кронштадте. А вот расправ над генералами еще не случалось.

Теперь уже и сам Крыленко вышел на площадку тамбура и через открытую дверь тоже говорил о революционной законности. Однако, разгоряченная, вероятно, и спиртными напитками толпа, его не слушала.

По воспоминаниям Приходько: «Один из наиболее настойчивых матросов забрался на площадку и все время порывался оттолкнуть часового и проникнуть в вагон. … Тем временем часть матросов обошла вагон и забралась в тамбур, дверь в который была прикрыта, но не закрыта. Крыленко уже не слушали; его оттеснили и начали грозить ему расправой».

Эта «зашедшая с тыла» группа матросов буквально вынесла Духонина на площадку тамбура. Он, видимо, пытался что-то сказать, но успел лишь произнести «Дорогие товарищи…».

Из воспоминаний тоже перешедшего к красным и опиравшимся на рассказ Приходько генштабиста Михаила Бонч-Бруевича: «Тут неожиданно кто-то всадил ему штык в спину, и он лицом вниз упал на железнодорожное полотно. Установить, кто был убийца, не удалось. … В поднявшейся суматохе с Духонина быстро стащили сапоги и сняли верхнюю одежду. Пропали и его часы и бумажник».

Главным убийцей называли некоего матроса Васильев с посыльного судна «Ястреб».

С трупом же обошлись совсем плохо, искололи штыками, а затем перетащили в вагон для перевозки скота и приставили к стене, чтобы публике было удобнее смотреть на мертвого главкома.

Позже тело перевезли в Киев и захоронили на Лукьяновском кладбище.

В дальнейшем, когда самочинные расправы над генералами пошли косяком, расправляясь над жертвами, убийцы говорили, что отправляют их «в штаб к Духонину».

Крыленко. Юрист, шахматист и альпинист

Как главноковерх Крыленко был пустым местом, хотя вряд ли кто-нибудь другой на его месте смог добиться лучших результатов.

Единственное, что он сделал – это обеспечил прекращение огня на фронте. Но выдвинутые немцами условия мира большевики объявили неприемлемыми, и в феврале 1918-го противник развернул наступление к Петрограду. В районе Нарвы и Пскова имели место попытки символического сопротивления, давшие повод для объявления 23 февраля Днем Красной армии и флота. Однако заслуги Николая Васильевича в этом не было.

Новую армию строили уже без него, Крыленко же пошел по юридической линии, став членом Коллегии наркомата юстиции и председателем Революционного (Верховного) трибунала.

«Революционная законность» в его исполнении не отличалась гуманизмом. А в качестве хобби у него были альпинизм и шахматы для развития которых в масштабах страны он многое сделал.

В 1929-1931 годах Крыленко стал прокурором РСФСР, затем республиканским наркомом юстиции, а в июле 1936-го достиг высшей ступени, заняв пост наркома юстиции Советского Союза.

Инициированные Сталиным репрессии против действующих и потенциальных оппозиционеров приобрели масштаб, в том числе, и благодаря Николаю Васильевичу, который обеспечил этим репрессиям максимально широкие правовые рамки.

Но шансов уцелеть лично у него было немного.

В январе 1938 года Крыленко арестовали как участника созданной Николаем Бухариным правой организации, шпиона, вредителя, и, разумеется, «врага народа».

Свою вину он признал и 29 июля 1938 года был расстрелян на полигоне «Коммунарка» в Московской области.

В силу очевидных параллелей с собственной судьбой в последние минуты он вполне мог вспоминать Могилев и шутку про «отправить в штаб к Духонину».

Глава 2. ВЫБОР ГЕНШТАБИСТОВ

В Гражданской войне красные и белые создали собственные вооруженные силы, которые, несмотря на цвет реявших над ними знамен и политические лозунги, были плотью от плоти старой императорской армии. Естественно, что и в роли «отцов-основателей» выступили, воспитанные еще в царские времена офицеры-генштабисты, два Михаила (названные так в честь предводителя небесного воинства Михаила Архангела) – Алексеев и Бонч-Бруевич.

Алексеев. «Калошный генерал»

Михаил Васильевич Алексеев родился в 1857 году в городе Вязьма Смоленской губернии. Отец его по одной из версий был «выкрестом» - т. е. принявшим православие евреем, и загремел в армию, вместо кого-то более состоятельного. Здесь ему удалось выслужиться в штабс-капитаны, обеспечив сыну более перспективное будущее.

Миша Алексеев окончил Тверскую классическую гимназию и как сын офицера легко поступил в Московское юнкерское училище. Конечно, у него не было ни денег, ни связей, однако начавшаяся в 1877 году война с Турцией дала ему первый шанс выдвинуться из среды сверстников.

Начальником молодого офицера стал самый популярный герой той войны – Михаил Скобелев. Звезда «белого генерала» вспыхнула во время осады Плевны, а его ординарец в этих же боях получил три первых боевых ордена.

Десять послевоенных лет Алексеев тянул армейскую лямку, пока не поступил в Николаевскую Академию Генерального штаба. Сверхвысокие требования, которые предъявлялись к учащимся, вызвали у него поначалу состояние паники. И все-таки, благодаря трудолюбию и усидчивости, по результатам обучения он был признан первым на курсе.

Следующие четырнадцать лет Михаил Васильевич занимал штабные должности, и постоянно находился на глазах у начальства. Современники отмечали, что по виду он скорее напоминал профессора, а неизменные калоши, в которых он приходил на службу принесли ему прозвище «калошного генерала».

С началом русско-японской войны, Михаил Васильевич по собственной просьбе был назначен генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. Держался он вполне молодцом, получив еще несколько орденов и Золотое оружие.

Тот факт, что Россия в этом конфликте потерпела поражение, на его репутации никак не отразился, поскольку главными виновниками были объявлены другие генералы. Алексеев же, по возвращении в Петербург, выступил в роли одного из главных инициаторов военной реформы.

Авторитет Михаила Васильевича в армейской среде был достаточно высоким, хотя окружающие видели в нем в первую очередь штабиста, а не настоящего полководца. Главными его достоинствами по-прежнему были удивительное трудолюбие и аналитические способности, позволявшие держать в памяти и контролировать самые незначительные детали управления войсками.

Все эти таланты он продемонстрировал в Первую мировую войну, которую встретил в должности начальника штаба Юго-Западного фронта и завершил Верховным главнокомандующим.

Бонч-Бруевич. Из землемеров в офицеры

В отличии от Алексеева, Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, происходил из хотя и обедневшей, но все же дворянской семьи с польско-литовскими корнями.

Отец его получил денежную профессию землемера, безуспешно мечтая направить по этой же стезе и своих отпрысков. Младший Владимир, поступив в московский Константиновский межевой институт, был выгнан из него за участие в студенческих волнениях, после чего стал революционером.

Старший Михаил до такой степени батюшку не огорчил, и Константиновский институт благополучно окончил. Но затем пришло время исполнить воинскую повинность и в 1892 году новоиспеченный 19-летний землемер, поступил в то же училище в котором учился и Алексеев. Служить ему так понравилось, что, будучи выпущен в 12-й гренадерский Астраханский полк в чине подпоручика, он решил и дальше идти по военной линии. Старательный и образованный молодой офицер даже добился перевода в гвардию (в Литовский полк), а затем вытащил свой счастливый билет, успешно сдав вступительные экзамены в Академию Генштаба.

С Алексеевым он, правда, разминулся, но, благополучно получив серебряный «академический» аксельбант, проделал сходный путь, кочуя из одного окружного штаба в другой и медленно поднимаясь по вертикали. На русско-японскую войну он правда, не просился, видимо, следуя примеру своего начальника по Киевскому военному округу генерала Михаила Драгомирова. Тот благоразумно отказался от предложенного ему поста главнокомандующего и вообще предвидел, что война окончится поражением. Зато Бонч-Бруевич дописал начатый Драгомировым «Учебник тактики» и еще дополнил его с учетом кровавого опыта, обретенного армией на сопках Маньчжурии. Этот учебник стал настольной книгой русских офицеров.

Благополучно дослужившись до полковника, Михаил Дмитриевич почти не имел строевого опыта, и, чтобы восполнить пробел, в марте 1914 году был назначен командиром 176-го пехотного Переволоченского пока. На этой должности его Первая мировая война и застала.

Б. Бр. и «косоглазый друг»

Для Алексеева первые два месяца войны стали поистине «звездными». Юго-Западный фронт, состоявший из двух армий – 3-й Николая Рузского и 8-й Алексея Брусилова – бил австрийцев в хвост и в гриву, к октябрю 1914 года выкинув их из Галиции.

Командующий фронтом Николай Иудович Иванов дарованиями не отличался, так что все тяготы, связанные с разработкой операций, легли на его начальника штаба. И тот оказался на высоте положения, получив и свою долю лавров.

Лавры достались и Рузскому, как покорителю Львова, а также генерал-квартирмейстеру 3-й армии Бонч-Бруевичу; тот побыл в строевиках недолго, снова вернувшись на ниву штабной работы.

Между тем, севернее, где воевать приходилось ни с австрийцами, а с германцами, дела складывались скверно. Рузский, которому поручили выправить положение, взял с собой и Бонч-Бруевича, на прежнюю должность генерал-квартирмейстера, но теперь уже штаба ни армии, а Северо-Западного фронта.

Ситуацию действительно стабилизировали, причем Михаил Дмитриевич неожиданно проявил интерес к контрразведывательной работе, раскрутив нашумевшее дело полковника Сергея Мясоедова, сомнительное в том смысле, что главный его фигурант вряд ли был немецким агентом, а не просто аферистом и мародером. Дело Мясоедова дало толчок еще более нашумевшему и столь же сомнительному делу военного министра Владимира Сухомлинова, рикошет от которого ударил по царской семье и особенно императрице Александре Федоровне.

Естественно, царица Михаила Дмитриевича невзлюбила и в одном из писем взывала к супругу: ««Какая будет радость, когда ты избавишься от Б. Бр. (не умею написать его имени)! Но сначала ему нужно дать понять, какое он сделал зло, падающее притом на тебя. Ты чересчур добр, мой светозарный ангел».

Однако, Рузский стоял за Б. Бр. горой и даже добился его производства в генералы и назначения начальником штаба фронта. Правда, царица все же взяла реванш и Михаила Дмитриевича сделали просто «дежурным генералом» при Ставке.

Здесь он оказался в непосредственном подчинении Алексеева, который совершил очередной взлет благополучно проведя летом 1915 года т. н. «Великое отступление». Это был самый тяжелый для России период Великой войны, когда после прорыва у Горлицы немцы смогли втеснить русских из Галиции, Польши, Западной Белоруссии и южной части Прибалтики.

Николай II принял тогда на себя обязанности Верховного главнокомандующего, но реально войсками руководил именно начальник штаба ставки Михаил Алексеев – «косоглазый друг», как называл его император.

В результате, даже сосредоточив на Востоке большую часть своих сил, немцам так и не удалось вывести из войны Россию.

Куда зовут инстинкт и сердце?

2 марта 1917 года…

В этот день, находившейся в Пскове Николай II оказался перед дилеммой – отречься от престола или попытаться подавить революцию силой. Едва ли не решающим фактором, толкнувшим государя к принятию рокового решения, были результаты телеграфного опроса, который Алексеев устроил командующим фронтами. Предлагая им высказаться, сам Михаил Васильевич ратовал за отречение, ибо: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии».

Стоит ли удивляться, что командующие, хотя и «рыдая», тоже советовали государю отречься?

Впоследствии, многие историки приписывали Алексееву едва ли главную роль в пресловутом «заговоре против императора», вспоминая, разумеется, и про «еврейское» происхождение генерала, и про его связь с либеральными кругами, и про возможное членство в масонской ложе. Однако, скорее всего Михаил Васильевич пал жертвой общего для представителей «демократической общественности» убеждения в том, что, свергнув монархию, революционная Россия избавиться и от всех социальных противоречий, станет еще крепче и вместе с союзниками нанесет поражение монархической Германии.

Насколько подобные расчеты эфемерны, Алексеев понял довольно быстро. Знаменитый «Приказ №1» не только отменил чинопочитание, но и привел к появлению в армии солдатских советов.

Пытаясь выправить ситуацию, Временное правительство назначило Алексеева Верховным главнокомандующим, но, ратуя за восстановление дисциплины, он лишь заработал клеймо «реакционера». В порыве отчаяния Михаил Васильевич пошел «ва-банк» и 22 мая на Первом офицерском съезде выступил с откровенными нападками на новых правителей России. Ответом стало смещение с поста главнокомандующего и замена его генералом Брусиловым.

В сентябре 1917 года Михаил Васильевич всего на неделю вернулся на пост начальника штаба Ставки, исключительно для того, чтобы спасти от расправы Лавра Корнилова и его соратников. Отправив их под арест в город Быхов, он выставил охрану из Текинского полка, джигиты которого при необходимости были готовы не только освободить узников, но и последовать за ними в огонь и воду (что они впоследствии и сделали).

У Бонч-Бруевича все складывалось столь же драматично, но по-другому.

Временное правительство назначило его начальником Псковского гарнизона, и он сразу вошел в местный совет рабочих и солдатских депутатов, заслужив у коллег прозвище «советского генерала». Затем, его повысили до командующего Северным фронтом, но как штабник, тянуть такую должность он был ни в состоянии. Зато в лояльности Михаила Дмитриевича Керенский не сомневался, доверив ему охрану Ставки в Могилеве. Эта лояльность была подтверждена в дни «корниловского мятежа». Затем на авансцену вышли большевики, к которым Михаил Дмитриевич, если верить его мемуарам тянулся к ним «скорее инстинктом, чем разумом».

В, конце концов, он доверился «шестому чувству», да, вероятно, и уговорам брата, занимавшему не последнее место в большевистской команде. Когда ленинский Совнарком приказал тогдашнему Верховному главнокомандующему Духонину немедленно заключить перемирие с немцами, тот отказался и должность главкома была предложена именно Бонч-Бруевичу. На сей раз Михаил Дмитриевич не стал доверяться инстинкту и отказался, предложив выбрать «политика», сам же согласился на должность начальника Штаба Ставки.

«Политиком» стал прапорщик Николай Крыленко. Прибыв в Могилев с большевистскими отрядами, он, не без помощи Михаила Дмитриевича, взял Ставку под контроль и арестовал Духонина. Бывшего главкома «революционные солдаты» подняли на штыки, хотя, ради справедливости, следует сказать, что Бонч-Бруевич и Крыленко искренне старались предотвратить эту трагедию.

Аппарат Ставки Михаилу Дмитриевичу удалось сохранить, хотя реально нити управления войсками оказались разорваны. Солдаты самовольно покидали позиции и только заключенное с немцами перемирие, отсрочило надвигавшуюся катастрофу.

Алексеев. С винтовкой наперевес

Вторично выйдя в отставку, Алексеев приступил к созданию подпольной офицерской организации. В своих политических декларациях он стоял на позициях «непредрешенчества», подчеркивая, что главное – это «восстановить в стране порядок».

Его сторонники делились на «пятерки» и постепенно перебирались в Область Войска Донского. В конце ноября в Новочеркасске под началом Алексеева находилось около 50 юнкеров и офицеров, ставших ядром будущей Добровольческой армии. «Калошный генерал» лично ходил по городу, собирая пожертвования и закупая столь необходимые оружие и снаряжение. Капиталисты выкладывать денежки не спешили и тогда несколько наиболее состоятельных «алексеевцев» выписали под залог своего имущества векселей примерно на 35 тысяч.

Современников удивляло, что бывший главнокомандующий пятимиллионной армией имел теперь в своем распоряжении не более роты и казну, умещающуюся в одном маленьком саквояже. Тем не менее, в начале декабря его воинство вместе с казаками выбило большевиков из Ростова-на-Дону. Тогда же к добровольцам присоединился бежавший из Быховской тюрьмы еще один бывший главком – Лавр Корнилов.

Между ним и Михаилом Васильевичем тут же начался дележ власти. Как личность харизматичная Корнилов имел больше сторонников. К тому же монархисты не могли простить той роли, которую Алексеев сыграл в отречении императора. Однако, определенный консенсунс все-таки был достигнут. Михаил Васильевич взял на себя административные, финансовые и представительские функции, его оппонент - военное руководство.

Затем состоялось переименование Алексеевской организации в Добровольческую армию, и была принята политическая декларация, согласно которой «сконструировать будущее устройство Земли Русской» предстояло Учредительному собранию.

Большевики, между тем, установили контроль почти над всей Донской областью. Под их натиском добровольцы оставили Ростов и двинулись на Кубань. Перед началом похода Алексеев издал приказ: «Мы уходим в степи. Можем вернуться, если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы»

В вышедшей из Ростова колонне было около тысячи штатских, более тысячи рядовых (преимущественно из гимназистов и юнкеров), более двух тысяч офицеров, 36 генералов и два бывших верховных главнокомандующих.

За восемьдесят дней Ледяного похода Добровольческая армия потеряла около 500 убитых, в числе которых оказался и Корнилов. Но цель, в общем-то, была достигнута, поскольку антибольшевистское движение охватило весь Юг России.

К лету 1918 года положение белых было уже достаточно прочным. Добровольческая армия обзавелась собственной столицей в Екатеринодаре. На Дону укрепился атаман Краснов, который, правда, в отличие от Алексеева и его нового «соправителя» Деникина ориентировался на немцев, а не Антанту, но все же подкидывал «добровольцам» оружие и координировал с ними свои действия против красных.

Алексеев в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии приступил к созданию на захваченных территориях временной администрации и фактически превратился в руководителя всего Белого дела.

Умирая 8 октября 1918 года в Екатеринодаре, он вряд ли имел основание считать, что все кончено не только для него, но и для России. Ведь зажженный им «светоч» постепенно разгорался.

Правда, как показало время, надежда на победу оказалась лишь иллюзией, но уходить в мир иной с этой иллюзией для Алексеева наверняка было легче.

Бонч-Бруевич. Такая длинная жизнь

После срыва первого раунда Брестских переговоров, немцы, не встречая сопротивления, перешли в наступление. Констатировав, что старая армия перестала существовать большевики, в истерическом состоянии, приступили к созданию армии рабоче-крестьянской.

20 февраля 1918 года Бонч-Бруевич со всеми штабистами отправился в Петроград, разослав командирам и советам Северного и Западного фронтов приказ: «Прошу Совдепы оказать содействие начальникам в деле сбора отступающих частей и отдельных солдат, образуя из них боеспособные части, которые должны положить конец наступлению противника. Для исполнения необходимых сапёрных работ предлагаю пользоваться трудом местных жителей».

В качестве «пожарных команд» на фронт бросались отряды питерских пролетариев, балтийских матросов, латвийских стрелков. Сражались они не слишком успешно. Отдельные незначительные стычки произошли только на подступах к Пскову и Нарве, что впоследствии и привело к появлению мифа о 23 февраля как Дне рождения Красной армии.

Подлинное представление о катастрофе тех дней дает опубликованная 25 февраля в «Правде» статья Ленина в которой говорилось о «мучительно-позорном сообщении об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожить все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, близорукости, беспомощности, разгильдяйстве», и, наконец, о полученном партией и всем советским народом «тяжелом, но необходимом, полезным, благодетельным уроком».

Расплачиваться за урок пришлось утратой Прибалтики, Украины, Белоруссии, Закавказья. Но так уж получилось, что именно в этом поражении зрели семена грядущих триумфов.

Когда «похабный» Брестский мир был подписан, Бонч-Бруевич занялся создании т. н. Западной завесы – регулярных отрядов, способных хоть как-то сдерживать немцев в случае нового наступления. Командирские должности занимались «спецами» из числа бывших солдат и офицеров, которые не желали участвовать в братоубийственной Гражданской войне, но были готовы сражаться с врагом внешним.

Однако, такая позиция Бонч-Бруевича и его коллег большевикам не нравилась и в августе он вышел в отставку. Время было голодное и Михаил Дмитриевич устроился в родной Межевой институт преподавателем, затем возглавил созданное им же Высшее геодезическое управление, составлявшее карты для народного хозяйства, пока, впрочем, особо не востребованные. Время от времени, в качестве военспеца он привлекался и к планированию операций, хотя всячески от этого дела отлынивал.

Несмотря на протекцию, брата, занимавшего должность Управляющего делами Совнаркома, он все время находился на подозрении и в 1923 году даже был уволен из Геодезического управления «за вредительство». Брат пожаловался Дзержинскому и тот распорядился прекратить дело.

В 1931 году Михаила Дмитриевича снова арестовали по т. н. делу «Весна», ударившему по многим бывшим офицерам. И опять все закончилось благополучно. Брат в это время особого веса уже не имел, зато сын Константин служил в ОГПУ уполномоченным.

В 1937 году, когда Красную армию трясло от репрессий, о заслугах обоих Бонч-Бруевичей неожиданно вспомнили, что было связано еще и с 20-летием Октябрьской революции. Старичками они считались безвредными, и Сталин видно решил оставить из ленинской гвардии в живых хоть кого-то.

К своему неимоверному удивлению, в 1944 году Михаил Дмитриевич даже получил звание генерал-лейтенанта: вероятно, это бы своего рода символический жест, подчеркивавший преемственность между царской армией и армией Красной. Умер он в августе 1956 года в Москве, еще успев подивиться событиям XX съезда. Через год после смерти в свет вышли его мемуары, названные банально, но идеологически безупречно: «Вся власть Советам!».

При возрастной разнице в 13 лет, Алексеев и Бонч-Бруевич двигались очень похожими маршрутами военной карьеры: оба, благодаря собственным способностям и без всякой протекции пробились в Академию Генштаба, проявили себя как отличные штабные работники и специалисты в сфере военной теории. При большевистском главкоме Николае Крыленко Бонч-Бруевич играл роль схожую с той, которую Алексеев играл при Верховном главнокомандующем императоре Николае Александровиче, с той разницей, что руководить ему пришлось не одной из сильнейших армий Европы, а лишь ее жалкими остатками. Зато созданная при его участи Красная армия выиграла войну Гражданскую у созданной Алексеевым армии Белой.

Окончательно свой выбор они сделали зимой 1917-1918 года, руководствуясь собственными соображениями о том, как лучше служить Родине. Парадоксально, но при всех зигзагах судьбы, в вечность они могли уходить с чувством исполненного долга, цитируя ритуальные слова римских консулов: «Я сделал все, что смог, кто сможет, пусть сделает лучше».

Глава 3. КРАСНЫЙ КНУТ НАД ТИХИМ ДОНОМ

Вероятно, самым опасным врагом большевиков в первые два месяца их нахождения у власти был донской атаман Алексей Каледин. Он являлся демократически выбранным руководителем самого милитаризованного региона России и обладал талантом военачальника.

Однако победа осталась за такими как бывший прапорщик Рудольф Сиверс.

«Вторая шашка России»

Среди казачьих полководцев Алексей Максимович Каледин вполне может быть поставлен в один ряд с такими легендами как Федор Денисов или «вихорь-атаман» Матвей Платов. К слову, Василий Максимович Каледин – дед нашего героя – был ближайшим сподвижником Платова, потеряв ногу в заграничных походах.

Сам Алексей Максимович родился 24 октября 1861 года на фамильном хуторе возле станицы Усть-Хоперская. Учился в классической гимназии в Усть-Медведецкой, Воронежской военной гимназии, 2-м Константиновском и Михайловском артиллерийском училищах. Службу начал в 18 лет командиром взвода в Конно-артиллерийской казачьей батарее.

Окончив Николаевскую академию, Каледин занимал штабные должности, а, время от времени, переходил в строевые части, где получал стаж, необходимый для производства в очередное звание. Супругой его стала швейцарка Мария Гранжан – ярая великорусская патриотка. Единственный сын утонул в детстве в реке Тузлов.

Понятно, что армия была главным смыслом его жизни, и, когда грянула Первая мировая война, Алексей Максимович продемонстрировал все, на что способен.

На фронт он отправился командиром 12-й кавалерийской дивизии с которой принял участие в Галицийском сражении. Побив австрийцев на первом этапе, слишком продвинувшаяся вперед 8-я армия Брусилова столкнулась с вдвое превосходящими силами противника. Чтобы перегруппировать войска и подтянуть резервы требовалось время. И тогда Брусилов отдал знаменитый приказ: «12-й кавалерийской дивизии – умереть. Но умирать не сразу, а до вечера».

Каледин продержался до вечера и костяк дивизии сохранил. Даже предпринятая им среди бела дня отчаянная атака конной лавы на прикрытые пулеметами и пушками вражеские позиции, закончилась удачно. Сработали «психический» эффект и эффект неожиданности. Выигранный день оказался спасением.

В августе 1915 года Каледин принял командование 12-м корпусом. Как блестящего кавалерийского военачальника его называли «второй шашкой России», отдавая первенство только графу Федору Келлеру. Но звездным часом Каледина как полководца стал «брусиловский прорыв», в котором он участвовал как командующий 8-й армией. Его войска буквально перемололи австрийскую 4-ю армию, за девять дней продвинувшись вперед на 80 километров.

К началу Февральской революции, подобно Платову, Каледин дослужился до чина генерала от кавалерии. Имел два ордена святого Георгия (4-й и 3-й степени). Правда, графского титула не удостоился, но в начале ХХ века графства практически не давали.

Свержение монархии стало для него ударом, и не потому, что он сильно любил Николая II. Просто раньше других понял, каким хаосом все обернется. Солдатские комитеты в своем корпусе Алексей Максимович попросту запретил, в связи с чем его державший нос по ветру Брусилов заявил, что Каледин «потерял сердце и не понимает духа времени». Тогда Алексей Максимович подал в отставку и удалился на Дон, благо для земляков он оставался авторитетом.

В стране начинался парад суверенитетов и демократизация. Если раньше донской атаман назначался императором, а Войсковой круг послушно голосовал за предложенную кандидатуру, то теперь выборы решили провести по-настоящему. Из примерно 700 делегатов за Каледина проголосовали около шести сотен, и 1 июля 1917 года он стал войсковым атаманом.

Главную свою цель он видел в том, чтобы превратить Дон в центр консолидации сил, способных противостоять захлестывающей страну анархии. Против анархии боролся и главком Лавр Корнилов, которого Каледин хорошо знал еще по Галицийскому сражению.

В дни «корниловского мятежа» войсковой атаман сделал заявления в поддержку Верховного и 1 сентября Временное правительство отдало приказ об его аресте. Войсковой круг выполнять этот приказ отказался. Допустим «корнилдовский мятеж» казаки тоже не поддержали, но и отдавать выборного атамана на расправу каким-то столичным политикам не собирались.

С другой стороны, ситуация на Дону тоже не отличалась стабильностью. Линия противостояния проходила между казаками, владевшими большей частью земельных угодий и иногородними, которые настаивали на переделе земель в свою пользу. Казаки резонно указывали, что свои преференции отрабатывают воинской службой. Вообще, Войско Донское не было таким уж монолитным в социальном и национальном планах регионом; так в его составе находилась значительная часть пролетарского Донбасса, крупные промышленные предприятия имелись в Ростове-на-Дону и Таганроге. Многие выступали за компромисс с иногородними, привлечение их к делам местного самоуправления и даже за выделение части земли (не слишком большой, разумеется).

Каледин, которого Временное правительство чуть не до последних своих дней пыталось привлечь к суду за сочувствие Корнилову, резко выступил против большевистского переворота.

Уже 8 ноября атаман объявил Область Войско Донского на военном положении. Попытка передать власть Советам была пресечена размещением в крупных населенных пунктах надежных частей. Донских делегатов, возвращавшихся со II съезда Советов, арестовали.

В поисках союзников Каледин не только связался с атаманами других казачьих войск, но даже установил контакты с украинской Центральной Радой, хотя и пресекал попытки «самостийников» наложить лапу на территории Донбасса и Таганрогского округа.

Однако имевшиеся в распоряжении Каледина надежные части, по сути, представляли собой немногочисленные сборные отряды из офицеров, консервативно настроенных казаков и юнкеров-гимназистов.

Понятно, что Алексей Максимович охотно принял под свое крыло, появившегося в областной столице Новочеркасске бывшего главкома Михаила Алексеева, который формировал из стекавшихся к нему со всей страны офицеров Добровольческую армию.

Когда в Ростове-на-Дону снова вспыхнул мятеж, выбивать большевиков отправилась лишь горстка казаков и 400-500 «добровольцев». 15 декабря после упорных боев город взяли.

Через два дня Каледин, вместе с Алексеевым и бежавшим из Быховской тюрьмы Корниловым создали триумвират и так называемый Донской гражданский совет, претендующий на руководство всеми силами российской контрреволюции.

Большевики отреагировали буквально в режиме реального времени, уже 19-го объявив о создании Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией под командованием бывшего прапорщика и профессионального революционера Владимира Антонова-Овсеенко. Костяк фронта составил отряд еще одного бывшего прапорщика Рудольфа Сиверса.

Красный прапорщик из остзейских баронов

Дворянская фамилия Сиверсов происходила из Голштинии. Представители одной из ветвей рода в XVII веке осели в Прибалтике и после включения края в состав России, вместе с другими остзейскими дворянами, перешли на царскую службу.

В русской истории оставили след с десяток генералов Сиверсов, двое из которых отметились в Первую мировую и Гражданскую: Яков Яковлевич служил у красных, а Фаддей Васильевич – у белых.

Отец Рудольфа Фердинандовича Сиверса был не генералом, а скромным петербургским чиновником, определившим сына даже ни в гимназию, а в менее престижное реальное училище. Юноше, появившемуся на свет 23 ноября 1892 года, светила не слишком завидная карьера конторщика в какой-нибудь торговой фирме. С учетом положения, занимаемого более именитыми родственниками, это могло сформировать у него комплекс неполноценности и враждебность по отношению к существующей системе.

Начавшаяся Первая мировая война направила его жизнь по принципиально иному, причем характерному именно для Сиверсов, военному руслу. Вчерашнего реалиста направили в школу прапорщиков по окончании которой он получил назначение взводным в 436-й Новоладожский полк 12-й армии Северного фронта.

Никакими боевыми подвигами молодой офицер не отметился, зато сразу после свержения монархии занялся политической деятельностью. В мае 1917 года большевики Северного фронта начали издавать газету «Окопная правда» в которой Сиверс выполнял обязанности редактора. Будущий предводитель балтийских моряков Федор Раскольников вспоминал: «Товарищ Сиверс был весь — порыв, устремление. Он говорил нервно и быстро, в волнении захлебываясь словами, путаясь и сбиваясь от нагромождения длинных периодов. В нем торжествовало революционное горение, не мешавшее, однако, ему быть основательнее и всестороннее в своих суждениях…».

Свою роль в разложении фронта «Окопная правда» сыграла. Понятно, что командование имело на Сиверса зуб, и, когда в июле 1917 года, после неудачного выступления в Петрограде, на большевиков началась настоящая охота, прапорщика Сиверса арестовали по стандартному для тех дней обвинению - связь с немцами. Теоретически дело могло закончиться смертным приговором, но «мятеж Корнилова» заставил Керенского подружиться с большевиками. Правда, в тюрьме Сиверсу пришлось сидеть чуть ли не самого до самого Октябрьского переворота. Зато на свободу он вышел триумфатором, как борец за народное дело. И сразу рванул в Петроград, куда поспел очень вовремя.

К столице, восстанавливать Керенского, двигался корпус казачьего генерала Петра Краснова Преданных офицеров в распоряжении большевиков было немного, а Сиверс буквально фонтанировал революционным энтузиазмом, и, несмотря на сумбурность речей, умел увлекать массы. Ему доверили отряд примерно в 2,5 тысячи штыков, состоявший из солдат петроградского гарнизона, путиловских красногвардейцев, моряков с броненосца «Славы» и команды Гатчинской авиашколы.

Особых военных дарований от него не понадобились. Мелкие боевые стычки перемежались митингами, так что, в конце концов, казаки махнули рукой на Керенского и Краснова, выговорив себя право вернуться в родные станицы и поучив все необходимое для обратной дороги.

Но Сиверс после этих событий сразу выдвинулся в тройку ведущих красных военачальников наряду с балтийцем Павлом Дыбенко и бывшим подполковником Михаилом Муравьевым. Дыбенко решили оставить для прикрытия Петрограда. Муравьева отправили на Украину. Сиверсу же приказали действовать под руководством Антонова-Овсеенко, занявшись Донской областью.

Змея жалит внезапно

Процесс установления Советской власти в регионах в ноябре-декабре 1917 года обычно облекался в форму эшелонной войны.

Большевистские отряды садились в эшелоны и следовали по железнодорожной магистрали. Главная сложность заключалась в том, что в разных направлениях по магистралям следовали и другие воинские эшелоны. Обычно в них ехали солдаты, покинувшие фронт в связи с подписанием перемирия с немцами. Но если одни ехали к семьям, то другие настраивались поучаствовать в дележе власти и чужой собственности.

Много хлопот доставляли созданные Временным правительством национальные украинские формирования, поддерживавшие «самостийников» и имевшие широкие представления о границах еще только формировавшейся Украинской державы.

Задача красных на первом этапе заключалась в том, чтобы зачистить от контрреволюции районы, примыкающие к Донской области. Сиверс, имевший в своем распоряжении отряд в 1200 штыков и 100 сабель, начал с того, что навел порядок в Харькове. Местных «самостийников», успешно сотрудничавших с главным тамошним большевиком «Артемом» (Сергеевым) он просто отправил в «кутузку», а раздумывавший над своей политической ориентацией бронедивизион включил в состав отряда.

Антонов-Овсеенко такой подход одобрил, и, прибыв в Харьков, 21 января отдал приказ о наступлении на Донскую область: Московская колонна Юрия Саблина двигалась от Луганска, Воронежская колонна Григория Петрова — от станции Чертково, а колонне Сиверса предстояло выступить из района Никитовки на станцию Зверево, с тем, чтобы потом соединиться с Петровым в Миллерово.

Численность отряда Сиверса за счет донецких шахтеров выросла почти вдвое. Однако, лучший из калединских отрядов под командованием Василия Чернецова нанес удар на Дебальцево и вышел в тылы красных. Началась паника и Сиверс, от греха подальше, решил отойти к Никитовке.

В самый разгар боев, находившиеся под впечатлением от большевистских лозунгов демобилизованные казаки созвали в станице Каменской съезд фронтового казачества. Каледина объявили низложенным и создали Военно-революционный комитет (Донской ВРК) во главе с хорунжим Федором Подтелковым и прапорщиком Михаилом Кривошлыковым.

Верные Каледину части арестовать или порубать ревком не смогли, но заставили его членов бежать в Миллерово. Однако сил у атамана было немного. По сути, его власть держалась на штыках «добровольцев», хотя Корнилов и Алексеев считали такое положение неправильным. Оставив атаману офицерский батальон с батареей, они перешли в Ростов-на-Дону, где проживало до 16 тысяч демобилизованных офицеров. Правда, лишь очень немногие из них пополнили ряды Добровольческой армии, с которой Корнилов и отправился на Кубань, где нашел свою гиьбель.

Между тем, сторонники Донского ВРК стекались под начало бывшего войскового старшины Николая Голубова, который 4 февраля разгромил отряд Чернецова.

Днем раньше Сиверс начал наступление к Таганрогу. Сначала его отряд был побит частями Александра Кутепова, потеряв броневик, орудие и 24 пулемета. Однако, грянувшее в городе восстание рабочих вынудило Кутепова отступить к Ростову.

11 февраля, на следующий день после получения от Корнилова письма об уходе Добровольческой армии на Кубань, Каледин собрал заседание Донского совета.

Атаман, подавленный вестью о гибели Чернецова, констатировал, что для обороны Новочеркасска у него имеется всего 147 штыков. И далее объявил, что слагает с себя полномочия.

В 2 часа дня, после окончания заседания, Каледин ушел в комнату своего брата Василия. Вскоре оттуда раздался выстрел. Вбежавший первым Митрофан Богаевский, по его словам, увидел, что Каледин, без кителя лежал на кровати, а на его груди расползалось кровавое пятно. Богаевский поднял пулю и положил ее в карман – наверное, на память.

Многое в этом рассказе вызывает подозрения. Во-первых, брат Митрофана Богаевского Африкан в скором будущем станет донским атаманом, причем на этот пост его продвинет командование Добровольческой армией. Во-вторых, как человек православный, Каледин вряд ли стал бы накладывать на себя руки (кстати, в церкви его, в отличии от бесспорных самоубийц, отпели). В-третьих, он никогда не пасовал перед трудностями, и сложение полномочий атамана вполне могло означать, что он собирается уходить с преданными людьми для дальнейшей борьбы в Сальские степи. В-четвертых, комната Каледина имела два выхода через которые к нему и мог пробраться убийца. В-пятых, многие свидетели рассказывали, что смертельная рана была у Каледина не на груди, а на виске. В-шестых, не ясно зачем Богаевский прятал пулю и почему попав к красным, он был отпущен с миром.В-седьмых, совсем не по-каледински было написано прощальное письмо, подлинник которого никто не видел: «Казачеству необходимы вольность и спокойствие: избавьте Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков».

В общем, все говорит за то, что Каледина убили, причем ни с подачи большевиков. Змеи таились ближе.

Похоронен на Марсовом поле

25 февраля 1918 года, после кровопролитного штурма отряд Сиверса занял Ростов-на-Дону. Победа была омрачена репрессиями против пытавшихся отсидеться за печками офицеров и разного рода «буржуазных элементов». Например, протоиерея Часовникова повесили на воротах храма. Впрочем, до этого Сиверс уже оставил о себе мрачную славу в Таганроге. До полусотни офицеров связанными сожгли в печах металлургического завода. Заслуженному генералу Павлу Ренненкампфу выкололи штыками глаза, а потом расстреляли.

Не удивительно, что после таких «подвигов» многие мемуаристы характеризуют Сиверса как психопата, садиста и кокаиниста.

В любом случае на его революционной репутации это не отразилось. В марте он возглавил одну из пяти украинских красных армий, которые, конечно, не смогли остановить немецкое наступление, но хотя бы символическое сопротивление ему оказали. Он многое сделал для установления дисциплины, хотя бы на минимальном уровне, введя некое подобие субординации и запретив самочинные отлучки. Именно под его началом начинал свою военную карьеру и будущий «первый красный офицер» Клим Ворошилов.

Украину немцам все же пришлось отдать, а 5-ю красную украинскую армию сократили до размеров Украинской Особой бригады. Существование ее особо не афишировалось, но на Украину большевик собирались вернуться.

Пока же бригаду использовали для борьбы с новым Донским атаманом Красновым, который объявил Войско Донское независимым государством, дружил с Германией, но сотрудничал и с ориентированными на Антанту «добровольцами».

Бригада Сиверса отбила наступление Краснова на Царицын, после чего была включена в состав 9-й армии Егорова. Рудольфа Фердинандовича раздражало, что его задвигают на вторые роли, но доверенный ему участок обороны он держал твердо.

Последний свой бой Сиверс провел 4 ноября 1918 года, когда руководил отражением казачьей атаки на балашовском направлении. Получив здесь тяжелое ранение, он был отправлен в Москву на лечение. 8 декабря Рудольф Фердинандович скончался.

Сиверс не значился в фаворитах у Троцкого, считался представителем «партизанщины» и пользовался слишком большой популярностью у подчиненных. Когда в сентябре, после одного неудачного боя, его отстранили от командования, солдаты чуть не подняли на штыки прибывших для разбора этого дела комиссаров.

Материалы по лечению Сиверса никогда не публиковались и нельзя исключать, что его попросту «залечили». Зато похоронили честь по чести - на Марсовом поле в Петрограде, почтив всеми положенными некрологами.

Противостояние Каледина и Сиверса во-многом определило исход первого раунда Гражданской войны, закончившегося победой большевиков, но позволившего заложить основы Белого дела.

О том, что Каледин и Сиверс совершить не успели можно только догадываться, но при всей разнице в биографиях и характерах есть у них две общих черты – наличие бесспорных военных способностей и мутные обстоятельства смерти. В Гражданской войне враг слишком часто наносит удар сзади, а военное дело и политика переплетаются с криминалом.

Глава 4. БИТВА НЕСОСТОЯВЩИХСЯ «БОНАПАРТОВ»

В феврале 1918 года четырехтысячная Добровольческая армия под командованием «контреволюционного» генерала Корнилова выступила в поход на Кубань, раздираемую на части белоказачьими и большевистскими отрядами. Этот поход вошел в историю под названием «Ледяного» и впоследствии, в эмигрантской литературе, превратился в своеобразную легенду - образец чистоты и жертвенности Белого дела. С другой стороны, как следует из его названия, «Ледяной поход» оказался для его участников-добровольцев настоящим «чистилищем»: сквозь морозы и метели, утопая в грязи, с непрерывными боями, с гимном «Пусть вокруг одно глумленье, клевета и гнет…» они шли вперед, к победе…

Конечным пунктом этого марша стал Екатеринодар, уже перешедший в руки Северо-Кавказской Красной армии, во главе с бывшим сотником Автономовым.

Лавр без лавров

Лавр Георгиевич Корнилов родился 18 августа 1870 года в станице Каркаралинская в семье отставного хорунжего. Окончив по месту жительства приходскую школу, тринадцатилетний отрок с большим трудом сдал экзамен в Сибирский кадетский корпус (в Омске). Пробелы в образовании юноша ликвидировал при помощи упорных занятий, благодаря чему закончил военно-учебное заведение в 1889 году первым учеником на курсе. Вскоре, его, как наиболее способного из кадет, определили в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. Уже здесь Корнилов явно выделялся среди сокурсников своими радикальными взглядами и вскоре вожаком юнкеров. Конфликт с одним из преподавателей грозил ему отчислением, от которого Лавра спасло лишь покровительство начальника училища.

В 1892 году Корнилов получил звание подпоручика и был направлен в Туркестанскую Артиллерийскую бригаду. Через три года молодой офицер блестяще сдал экзамены в Академию Генерального штаба, которую закончил в 1898 году с серебряной медалью. Он возвращается в Среднюю Азию и служит штабным офицером Туркестанского военного округа. С 1901 года командует 4-й линейной бригадой на границе Бухарского эмирата и Афганистана. Русско-японская война застала его в Главном штабе. Лавр Георгиевич участвует в сражениях при Сандепу, под Мукденом и Телином. В феврале 1905 года 1-я стрелковая бригада была окружена около местечка Вазые. Положение спас начштаба бригады Корнилов: возглавив ночную атаку он с тремя полками и ранеными вырвался из окружения. Этот подвиг доставил ему первую награду - орден св. Георгия 4-й степени, а также звание полковника.

В 1907-1911 годах Лавр Георгиевич занимал должность военного атташе в Китае. Вернувшись на Родину, он командует Эстляндским пехотным полком под Варшавой, затем получает новое назначение в Заамурский пограничный округ на должность начальника отряда пограничной стражи. Однако, вскоре из-за столкновения с будущим премьер-министром Владимром Коковцевым (курировавщим на тот момент пограничную стражу) подает рапорт о переводе в армию. Генерал-майора Корнилова переводят во Владивосток, где он исполняет обязанности командира 9-й Сибирской стрелковой дивизии.

С августа 1914 года во главе 48-й пехотной дивизии Лавр Георгиевич участвует в боях под Львовом и за проявленную доблесть получает звание генерал-лейтенанта. Тем не менее, из-за больших потерь в дивизии командарм Брусилов был недоволен действиями своего подчиненного. Осенью отряды Корнилова прорвали укрепления австро-венгров. Преследование противника было продолжено уже на западных склонах Карпат, но здесь дивизия попала в окружение. С тяжелыми боями, потеряв всю артиллерию и часть обоза Лавр Георгиевич все же сумел пробиться к своим. Однако урок не пошел впрок: в апреле 1915 года неприятель опять запер горячего комдива на высоте с характерным названием Хирова-гора. Штаб во главе с раненым Корниловым кинул остатки дивизии на произвол судьбы и, проплутав по лесистым карпатским горам, в конце концов сдался австрийцам. Удивительно, но главнокомандующий Юго-Западного фронта счел действия командира дивизии достойными награды и представил его к очередному «георгию».

Между тем австрийцы держали пленного генерала сначала в замке Нейгенбах близ Вены, а затем перевели в Венгрию. Первая из предпринятых Корниловым попыток побега не удалась - подкупленный кастелян замка доложил о ней охране. Видимо, этот факт вызвал у нашего героя нервное расстройство и его перевели в военный госпиталь. Оттуда ему все же удалось скрыться, переодевшись в форму австрийского солдата. Через румынскую границу он вернулся в Россию.

Побег генерала из плена был первым подобным случаем за всю войну. Лавр Георгиевич превратился в “национального героя”. Николай II принял его в своей Ставке в Могилеве и наградил Георгиевским крестом за храбрость. Портреты Корнилова и интервью с ним мелькали на полосах центральных газет и журналов. Осенью 1916 года он был вновь отправлен на фронт командовать 25-м пехотным корпусом. Головокружительная карьера уже создавшего себе рекламу генерала, продолжилась и после Февральской революции.

2 марта 1917 года глава Временного комитета Государственной Думы Михаил Родзянко назначил Корнилова главнокомандующим Петроградского военного округа. Наш герой приветствовал новую власть, тут же заявив, что надеется на победоносное завершение войны обновленной армией. 7 марта он арестовал по приказу Временного правительства царскую семью. Во время апрельского кризиса Корнилов предлагал разогнать антивоенные демонстрации силой. Однако, распоряжения командующего округом были саботированы собранием солдат и офицеров. После этого начальник столичного округа стал просить о возвращении в действующую армию.

Запрашиваемый пост командующего Северным фронтом он не получил, но возглавил 8-ю армию Юго-Западного фронта. Во время т. н. «наступления Керенского» (июнь 1917 года) войска Корнилова овладели городами Галич и Калуш, взяли 10 тысяч австрийцев пленными и более 100 орудий. 27 июня Лавр Георгиевич был произведен в генералы от инфантерии (т.е. полный генерал), а 7 июля назначен главнокомандующим войсками Юго-Западного фронта.

На следующий день Корнилов отправил телеграмму на имя военного министра и главы правительства Керенского, в которой указал на необходимость наведения порядка в армии и в первую очередь введения смертной казни и учреждения революционно-полевых судов. Керенский незамедлительно ответил: «Приказываю остановить отступление… всеми мерами». Начались расстрелы дезертиров, были запрещены митинги и ввоз в армию большевистской литературы и газет. Несмотря на то, что телеграммы носили секретный характер, их опубликовала газета «Русское слово». У читающей публики складывалось впечатление, что Корнилов хотел навести порядок, а правительство ему в этом препятствовало. За пару недель вокруг генерала сложился имидж «спасителя страны», со всей России в ставку командующего фронтом пошел поток поздравлений. Уязвленный Керенский потребовал отдать под суд людей, предавших огласке документ, но уже было поздно.

В своих требованиях «спаситель страны» пошел еще дальше, отметив в следующей телеграмме, необходимость одновременно с репрессиями принять мер «к оздоровлению и омоложению офицерского командного состава», а также упразднить комиссаров и солдатские комитеты. 19 июля Лавр Георгиевич был назначен Верховным главнокомандующим. Первым из условий, на которых он принял столь высокий пост, была «ответственность перед собственной совестью и всем народом», а вскоре «Русское слово» напечатало полный перечень «Условий генерала Корнилова» уже откровенно попахивающих диктатурой. Власть Временного правительства Корнилов считал гибельной для России, из-за чего не раз вступал в дебаты с Керенским. Но последний никак не желал уходить со своего поста и более того, позволял себе высокомерный тон в разговоре с генералами. Нужно ли говорить, что такая манера общения отнюдь не поднимала авторитет Керенского среди высших офицеров. Отношения между главковерхом и главой правительства начали резко портиться.

От слов обе стороны перешли к действиям: Корнилов отдал приказ стянуть к Петрограду верные ему войска (3-й конный корпус, 5-я Кавказская «Дикая» дивизия и т.д.), а Керенский начал «чистку» военного ведомства, где по его мнению засело слишком много противников Временного правительства. Министр-председатель уже всерьез подумывал о смещении Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. Лавр Георгиевич, узнав об этом, явился в Зимний дворец с отрядом солдат и пригрозил Керенскому вооруженным восстанием в случае его смещения. Корнилов не терял времени даром: он вел переговоры с представителями правых сил и предпринимателями, заручился поддержкой Союза казачьих войск и Союза георгиевских кавалеров. На Государственном совещании в Москве борьба за власть разгорелась с новой силой: «бешеной» агитации за Корнилова не уступала речь Керенского о священности воли и власти Временного правительства в армии. К, казалось бы, логичному примирению и сплочению не привели ни успехи немцев в Прибалтике (и как следствие, прямая угроза Петрограду), ни резкое усиление позиций большевиков.

26 августа потерявший терпение Корнилов потребовал от Керенского роспуска правительства и передачи всей власти Верховному главнокомандующему. Министр-председатель отказался выполнить эти условия и приказал генералу явиться в Петроград для объяснений. Последовал обмен телеграммами со взаимными обвинениями в предательстве. Мятеж главковерха оказался быстро подавлен совместными действиями социалистических партий и верных правительству войск. Корнилов был смещен со своего поста, арестован и посажен в тюрьму города Быхова. Та же участь постигла и сочувствующих ему командиров фронтов и армий. В тюрьме Лавр Георгиевич не сидел сложа руки, составив «Быховскую программу», предполагавшую созыв Учредительного собрания и возрождение армии для продолжения войны с Германией. Заточение его продолжалось недолго, после Октябрьского переворота генерал Духонин, заместивший на посту Главнокомандующего скрывшегося от большевиков Керенского, приказал освободить быховских узников. В конце ноября Корнилов во главе верных текинцев отправляется на Дон, где уже зарождалось Белое движение.

Вместе с генералами Алексеевым и Калединым он вошел в состав т.н. «триумвирата» основателей «Белого дела». Правда, довольно быстро в этом «триумвирате» начались разногласия. Причиной вновь стала неуемная амбициозность Корнилова и его тяга к единоличной власти. Тем временем Красная армия росла количественно и качественно и уже показала себя в боях за Ростов, Новочеркасск и Таганрог, тогда как и без того малочисленная Добровольческая армия таяла на глазах. Со всей остротой встал вопрос о самом существовании Белого движения на юге России. На совещании руководителей движения было решено пробиваться на Кубань, к Екатеринодару, где по докладам разведки все еще продолжалась борьба между сторонниками Советской власти и казаками краевого правительства.

9 февраля 1918 года Добровольческая армия выступила из Ростова в 1-й Кубанский (Ледяной) поход. Уже позднее, некоторые из участников этого 250-ти километрового марша отмечали, что главной причиной страданий были не тяжелые дороги, страшная грязь, морозы и жестокие бои с красными, а осознание того, что на этой, своей земле они чувствовали себя чужими. Местное население нередко проявляло открытую враждебность, отказывалось давать приют и продовольствие. Страсти подогревал и сам Корнилов приказавший пленных не брать: «Чем больше террора, тем больше победы». Авторитет генерала среди добровольцев поднялся на небывалую высоту. «Простота, искренность, доверчивость сливались в нем с железной волей и это производило чарующее впечатление» - писал «рядовой» офицер Роман Гуль.

14 марта стало известно о захвате частями Красной армии Екатеринодара. Отряды белых под командованием Покровского, Лисовицкого и казаки Филимонова оказавшись под угрозой окружения вынуждены были отступить и позднее влились в состав Добровольческой армии. Штаб Корнилова разработал довольно смелый и грамотный план взятия столицы Кубанской области с захватом складов с боеприпасами в станице Елисаветинской, разгромом красных южнее города и осуществлением переправы через реку Кубань.

28 марта добровольцы вышли к окрестностям Екатеринодара, на следующий день были захвачены предместья. Утром 31 марта Корнилов отдал приказ о решающем штурме города. Несмотря на крайне опасное положение добровольцев, их командующий пребывал в отличном настроении и пил чай у себя в штабе. В этот момент раздался сильный взрыв. Снаряд прямым попаданием разнес в щепки ветхое строение. Генерал был отброшен взрывной волной и придавлен обломками стола и кровати. Его, находящегося без сознания вытащили из развалин, через час Лавр Георгиевич скончался. Скрыть смерть командующего не удалось, дух атакующих город добровольцев был сломлен. Деникин, взявший на себя командование армией, вечером того же дня отдал приказ об отходе от Екатеринодара. Корнилов был тайно похоронен на территории немецкой колонии Гначбау в 50-ти километрах от города. Большевикам все же удалось найти могилу генерала. Бойцы из отрядов Сорокина и Золотарева отвезли труп в Екатеринодар, где попытались его повесить, однако веревка оборвалась. Несколько часов тело Корнилова валялось на площади и подвергалось надругательствам пьяной толпы. Затем останки генерала отвезли на городские бойни, где обложили соломой и сожгли, развеяв пепел по ветру.

Падение на взлете

Алексей Иванович Автономов родился в 1890 года в известной на Дону казачьей семье. Осенью 1914 года он был призван в армию и, как выпускник гимназии, направлен на офицерские курсы по окончании которых получил звание подхорунжего. На фронтах Первой мировой войны Автономов сражался в рядах 39-го и 28-го казачьих полков. Один из его тогдашних знакомых следующим образом описывал внешность будущего красного военачальника. «Небольшой, худенький, щуплый, в форме донского офицера, в золотых очках, в частной беседе он больше напоминал собою «шпака», чем военного. Казаки донцы 39-го полка любили своего «подслеповатого», как говорили они, хорунжего».

Несмотря на свою «штатскую» внешность Алексей Иванович имел вполне достойную боевую репутацию и к февралю 1917 года дослужился до звания сотника. Свержение самодержавия он, как и большинство военных, воспринял с энтузиазмом. Последуюшие события (падение дисциплины в армии, рост дезертирства, создание солдатских комитетов, отмена знаков различия и чинопочитания) толкнули многих офицеров в “стан контреволюции”, однако к Автономову это не относилось. На всех митингах он громко требовал «углубления демократизации армии» и вскоре превратился в одного из любимцев солдатской массы. Высшее начальство пыталось избавиться от беспокойного подчиненного и под надуманными предлогами посылало его в тыловые командировки, однако, к огорчению генералов, вместо того чтобы дзертировать Александр Исидорович всякий раз возвращался обратно.

Осенью 1917 года популярный офицер был выбран на собравщийся в Киеве казачий съезд. Здесь, вместе с войсковым старшиной Голубовым, Автономов возглавил пробольшевистски настроенных делегатов. Им противостояли «контреволюционеры» из числа сторонников донского атамана Каледина. После бурных дискуссий съезд так и не принял каких-либо четких резолюций и, в конце концов, был выдворен из Киева украинскими националистами.

Делегаты перебрались в донскую столицу Новочеркасск. Город находился под контролем калединцев, а их оппоненты довольно быстро переместились со съездовской трибуны в тюрьму. Гражданская война еще только разгоралась, разгул «красного» и «белого» терроров был впереди, а потому обе стороны при случае позволяли себе играть в «законность» и «гуманизм». По требованию «казачьих низов», Автономов был выпущен на свободу, после чего (видимо догадываясь, что игры в «гуманность» скоро закончаться) поспешил бежать из Новочеркасска.

На Дон, между тем, со всех сторон надвигались отряды Красной гвардии. Добравшись до Миллерово, Алексей Иванович встретился с вождем этого воинства – «чрезвычайным комммисаром по борьбе с контреволюцией на Юге России» Антоновым-Овсеенко. Видный большевик довольно быстро оценил таланты прибывшего к нему казачьего офицера. Уже после месяца совместной работы он выдал Автономову значительную сумму денег и специальный мандат с правом самостоятельно формировать части красной гвардии на Кубани. Прибыв в Тихорецкую Алексей Иванович наложил руку на здешние оружейные склады и сколотил вокруг себя небольшой, но относительно дисциплинированный отряд из местных рабочих-железнодорожников.

Имевшиеся у Автономова деньги и оружие привлекали к нему все новых добровольцев и вскоре в распоряжении большевистского военачальника имелось уже около 3-4 тысяч хорошо вооруженного войска с артиллерией и бомбометами. По соседству действовали другие красные части (Сорокина, Золотарева и др.), однако отряд Автономова был самым крупным.

На тот момент главным противником северокавказских у кубанских большевиков была засевшая в Екатеринодаре Кубанская Казачья Рада. 4 марта после упорных боев красные овладели городом. На радостях бойцы занялись грабежами и физическим уничтожением местной буржуазии

Вскоре было объявлено о создании Кубано-Черноморской Советской республики. Пережидая, пока подчиненные насытятся «экспроприациями», их командиры занялись распределением постов в военной иерархии нового «государства». Судя по всему, при этом они исходили из степени влиятельности того или «полевого командира»; в результате Автономов стал главнокомандующим, Сорокин - его заместителем, а Золотарев занял третью по значению военную должность – коменданта Екатеринодара.

Однако «радость победы» оказалась недолгой. На подступах к Екатеринодару появилась пришедшая с Дона Добровольческая армия генерала Корнилова. Объединившись с войсками Казачьей Рады, белые двинулись на штурм кубанской столицы.

Битва за Екатеринодар стала первым крупным полевым сражением Гражданской войны. Даже советские историки отмечали, что корниловцы в этом бою проявили огромное мужество и воинское мастерство. Более того: те же историки признавали, что силы красных едва ли не в 10 раз превосходили силы противника. Однако, следует учитывать и другие факторы. Со стороны белых здесь действовали отборные части, состоявшие, главным образом, из кадровых офицеров. Со стороны красных – недисциплинированные и плохо управляемые толпы весьма мало склонные считаться с авторитетом собственных начальников. Для того, чтобы повести в бой подобную орду, и более того – одержать с ней победу, требовалось быть человеком незаурядных дарований. Главком Автономов с этой задачей справился…

29 марта, начавшаяся днем раньше битва за Екатеринодар, достигла наибольшего ожесточения: отборный корниловский пол полковника Неженцева рвался к центру города – Сенному базару. Впоследствии сам Автономов признавал, что в этот момент для отражения противника ему пришлось “вооружать и пускать в бой первых попавшихся, встреченных на улице людей”. Напор белых ослаб после того, как одна из пуль сразила полковника Митрофана Неженцева. Бой вновь переместился на окраины, и Автономов на какое-то время упустил из-под контроля ситуацию у Сенного базара. Эта ошибка едва не стала роковой для красных.

Сменивший Неженцева генерал Борис Казанович прорвался в центр города захватив скопившиеся там подводы с продовольствием. Однако из-за общей неразберихи другие белые части вовремя не поддержали его. Под покровом темноты отряд Казановича смешался с красногвардейцами и благополучно отступил к своим.

30-го белые вновь двинулись на приступ, но понесенные накануне потери оказались столь значительными, что к середине дня бой затих. Решающий штурм, намеченный на 31 марта, был отменен из-за гибели Корнилова. Потрепанная и лишившаяся вождя Добровольческая армия начала обратный марш с Кубани на Дон…

Под Екатеринодаром Красная армия хотя и ценой огромных жертв (около 5 тысяч одних убитых) добилась первого значительного военного успеха. Советская республика нуждалась в героях и не удивительно, что “главный виновник” этой победы тут же оказался на гребне популярности. Ленинский Совнарком утвердил его в должности главкома Кубано-Черноморской республики. В короткое время Алексей Иванович обзавелся всем необходимым антуражем «большого начальника» – персональным бронепоездом, роскошными автомабилями, толпой адъютантов и миловидных «секретарш». Вся эта орава прихлебателей славила его как «нового Наполеона». Следует отмететь, что многие белогвардейцы также сравнивали Корнилова с Бонапартом, но если для Корнилова Екатеринодар стал своеобразным «Ватерлоо», то для Автономова этот же город мог стать новым «Маренго» – первой ступенью к власти военного диктатора. Тем не менее этого не произошло.

В отличии от Наполеона (да и от Корнилова) безудержное честолюбие не было ему присуще. Да и «светлые идеалы революции» вовсе не казались Алексею Исидоровичу пустым миражом. В расплату за подобный идеализм красному главкому также пришлось пройти через свое «Ватерлоо», правда не военное, а политическое…

В апреле 1918 году Кубано-Черноморская республика оказалась в полукольце врагов: с севера и запада (от Ростова-на-Дону, Тамани и Грузии) угрожали немцы, с северо-востка – Добровольческая армия Деникина. Одновременно, под влиянием политики «расказачивания», в кубанских станицах начались антибольшевистсие восстания. Пытаясь привлечь на свою сторону казаков и бывших офицеров, Автономов предложил сформировать новую Красную армию для борьбы с немцами. Возглавить ее должен был один из популярных боевых генералов. В качестве возможных кандидатов назывались находившиеся на отдыхе в Пятигорске генералы Рузский и Радко-Дмитриев. В ходе личной встречи с Автономовым оба они дали ответ «Воевать с немцами будем, командование в любое время примем, при условии, что в армии будет дисциплина. Воевать же с Добровольческой армией не будем, ибо не мыслим себе войны русских с русскими».

Последний пункт выглядел невыполнимым поскольку Добровольческая армия явно не желала мириться с большевиками. Лучшего оставляли желать и вопросы дисциплины. Пытаясь пресечь грабежи Автономов расстрелял кое-кого из своих подчиненных (в том числе коменданта Екатеринодара Золотарева). Как следствие, в его адрес все чаще стали звучать обвинения в «бонапартистских замашках» и даже «контреволюционости». Пытаясь ограничить власть командующего местные партийные деятели создали Чрезвычайный штаб обороны. Новый орган постоянно тормозил, а то и отменял распоряжения Автономова, нарушая основополагающий для любой армии принцип «единоначалия». Более того, все действия членов штаба объяснялись не столько соображениями целесообразности, сколько желанием укротить «зарвавшегося мальчишку». В сражавшихся на фронте частях это прекрасно понимали и в большинстве случаев поддерживали главкома. Более того, съезд делегатов Севрокавказской красной армии выдвинул резолюцию: «Централизовать все вооруженные силы Кубано-Черноморской республики и Северного Кавказа в лице главнокомандующего товарища Автономова, которому поручается создать аппарат военного управления, снабжения и снаряжения войск. Категорически потребовать от высшей центральной власти Российской Федеративной республики устранения вмешательства гражданских властей. ЦИК упразднить всякие Чрезвычайные штабы, тормозящие оборону Кубано-Черноморской республики и Северного Кавказа».

На противников главкома эта резолюция не произвела никакого впечатления. Тогда в качестве «профилактической меры» Александр Иванович приказал арестовать сначала членов штаба, а затем и вступившихся за них членов ЦИК Кубано-Черноморской республики. Через несколько часов все арестованные были овобождены, но в Москву уже летел поток жалоб, в которых он представлялся человеком, противостоящим «линии партии». Тогда же вспомнили о контактах Автономова с Рузским и Радко-Дмитриевым, что позволило представить его «скрытым белогвардейцем».

28 мая 1918 года в Екатеринодаре состоялся III Чрезвычайный съезд Советов Кубано-Черноморской республики, посвященный вопросу об «автономовщине». В разгар заседания из Совнаркома пришла телеграмма сообщавщая о снятии Алексей Ивановича с поста главкома и отзыве его в Москву (с последующим преданием суду). Поднявшись на трибуну, Автономов отказался от речи в свою защиту и с горьким сарказмом произнес «Кланяюсь тем, с которыми вместе сражался за ту свободу, за которую они дали мне имя «контреволюционера»». Зал на короткое время стих, а затем ответил возмущенным улюлюканием…

В Москве, Алексей Иванович был взят под опеку Серго Орджоникидзе. По его ходатайству Автономова реабилитировали и направили во Владикавказ. Командуя бронепоездом, бывший кубанский главком вновь сражался с белыми и создавал отряды «Красной армии горских народов». В начале 1919 года Гражданская война вышла на очередной (решающий) виток и, вполне вероятно, судьба готовила для него новый взлет. Однако взлета не произошло.

2 февраля 1919 года Алексей Иванович Автономов скончался от тифа в горах Кавказа.

Любая Гражданская война означает хаос. В моменты, когда этот хаос достигает предела на повестку дня встает вопрос о военной диктатуре. Гражданская война во Франции породила Наполеона. Гражданская война в России выдвинула целую плеяду “несостоявшихся Бонапартов” (как со стороны белых, так и со стороны красных). Корнилов и Автономов из их числа.

История весьма своеобразно распорядилась с посмертной славой двух военачальников. Честолюбец Корнилов вошел в летописи как «бескорыстный и самоотверженный рыцарь Белого дела». Проиграв все свои крупные сражения, он остался для потомков «крупным» и даже «выдающимся» полководцем.

Имя Автономова менее известно, причем большинство историков склоны оценивать его только как «неудачливого авантюриста». Между тем, подобный взгляд трудно признать справедливым. В условиях Гражданской войны, Автономов проявил неаурядный военный талант, сумев нанести поражение отборным войскам противника. Более того, в момент, когда война «русских против русских» все больше набирала обороты, кубанский главком оказался одним из немногих кто попытался сделать хоть какие-то шаги к объединению соотечествеников против общего врага - Германии. В своей политической игре Автономов оказался не столько честолюбцем, сколько романтиком-идеалистом и в конечном счете это привело его к падению. Правда, в конце жизни военная карьера Автономова вновь пошла в гору, но не надолго… Возможность стать «Бонапартом» никогда не повторяется дважды.