Белый генерал. Большой концерт

Аннотация: Два генерала навели изрядного шороха в Европе, но глобально ничего не решено. Пора прогуляться по коридорам Мировой политики. Главный враг виден ясно, нужно лишь выковать оружие победы.

***

Дядя Вася, я разучился убивать. И, тем более, утратил нюх выслеживать. Навыки охотника в лесах плохо годились в пустынях, из коих я не вылезал последние годы.

— Разберемся, Миша, — успокоил меня внутренний голос. — Молодость вспомню, загоним этого волка.

Речь шла об Узатисе. Об этой пригретой на груди змее. Он нанес рану в мое сердце.

О его виновности, как и о том, что подлый убийца так и не был схвачен, я узнал, когда мы проплывали мимо Царьграда, сделав короткую остановку для пополнения запасов угля и воды. «Мы» — это я и Андраши-младший, любезно предложивший доставить меня в Болгарию на паровой яхте, на которой он прибыл в Дубровник. Дядя Вася попытался возражать — «нет веры австриякам!», — но я отмахнулся. Не знаю, какие нравы будут господствовать через лет сто, но в это веке слово чести еще что-то значит. Более скоростного способа добраться до черноморского побережья, а оттуда в Филиппополь я придумать не мог. Посему положился на благородство молодого венгра и не прогадал.

— Миша, я все понимаю, но вот так взять и все бросить? — пытался меня образумить Дядя Вася, не предпринимая попыток физического вмешательства, когда я отправился на яхту.

Но я был непреклонен, и он смирился. Мать для меня священна, и все на свете, включая Боснию, пусть катится в тартарары! Правда, нашел в себе силы раздать последние указания, да и помощников оставлял с запасом. Без меня дело защиты юного королевства пропасть не должно.

От истории с убийством дурно пахло провокацией. Андраши, когда прознал об Узатисе, спал с лица и начал от меня прятаться в своей каюте. Он знал, что Алексей был связан со штрафуни, и хорошо понимал, что случившаяся трагедия на руку его родине — проще способа убрать меня из Боснии не придумать. Уверять меня в непричастности он уже не мог, но когда я справился с потрясением и смог трезво мыслить, то не мог не задаться вопросом: а не слишком ли все просто? Весь мир тут же подумает на австрийские тайные службы, но в Вене же не дураки сидят, чтобы так подставляться! Но кто тогда посмел направить руку Узатиса? Кто? Или это всего лишь его частная инициатива — месть мне непонятно за что?

— Загоним, Миша, и спросим, языки я развязывать умею, — успокаивал меня Дядя Вася.

Увы, с поспрашивать все было совсем непросто — время уходило, мы могли не успеть перехватить убийцу, и он легко скроется на балканских просторах.

Андраши высадил меня в Месемврии, в этом уютной каменном городке на полуострове с таким количеством древних церквей, что казалось их больше, чем торговых лавок. Отсюда было ближе всего до Филиппополя и меньше волокиты с властями. На прощание молодой граф, облачившись, как на похороны, в черный даламан из муар-антик и в черный же ментик в накидку, снова принялся клясться и божиться в непричастности Австро-Венгрии к случившемуся, но без прежнего огонька. В его глазах поселились растерянность и какой-то затаенный вопрос. Его он не задал из уважения к моему горю или из опасения, что взорвусь, а я не стал выспрашивать — голова была занята предстоящей охотой.

В Месемврии жили исключительно греки, и никто из них не горел желанием отвезти меня внутрь Болгарии. Они боялись, на дорогах было небезопасно. Отношения между бывшими подданными Османской империи в Румелии менялись на глазах. Мне рассказали, что часты случаи нападения осмелевших болгар на турецкие деревни, а грекам откровенно стали намекать, что пора с вещами на выход, в Грецию. Отношения с Сербией ухудшались день ото дня — болгары явно готовились к вооруженному противостоянию, а наши офицеры создавали с нуля их армию и готовили ее к войне. С превеликим трудом я разжился коляской, запряженной убогой клячей, она довезла меня до ближайшего русского гарнизона, охранявшего складочный пункт провианта.

Майор-комендант рассказал мне известные на сегодняшний подробности случившейся трагедии.

Мама занималась эвакуацией русских госпиталей из Румелии. Они, разбросанные по широкой линии перед Балканами, нуждались в постоянном присмотре и помощи. Поэтому матушка, выбрав местом проживания Филиппополь, где размещалось ныне упраздненное «Временное русское управление Болгарией», часто совершала разъезды. Ее авторитет среди болгар был настолько высок, что никто даже не подумал о необходимости дать ей казачий конвой. Это ее и сгубило.

Три недели назад в ее доме появился Узатис в форме русского капитана. Он имел наглость представиться моим бывшим ординарцем, вызвался сопроводить маму в одной из поездок. Выехали небольшой компанией, ближе к ночи, чтобы избежать жары. В фаэтоне была Ольга Николаевна со своей компаньонкой Катей, невзрачной субтильной девицей лет тридцати, кучер-болгарин и унтер Иванов, мамин телохранитель, Узатис — верхом на лошади. Через полверсты от Филиппополя, у небольшого моста через приток Марицы, на полпути между казармами на окраине города и военным лагерем, из кустов выскочила четверка черногорцев с криком «Стой!». Они набросились на кучера, потащили его с козел, он в свою очередь, уцепившись за Иванова, сдернул его с места. Это и спасло унтера — подскочивший Узатис, свесившись с лошади, ударил его кавказской шашкой, целя в голову, но лишь разворотил руку до кости. На земле телохранителя пырнули кинжалом черногорцы и, посчитав его мертвым, бросились догонять удиравшего болгарина. Узатис принялся рубить женщин под их истошные крики и стоны.

Лошади дернулись, но, запутавшись в постромках, перевернули коляску. На дорогу вылетели обезображенные женские тела. Все вокруг было залито кровью. Унтер, воспользовавшись тем, что кучер и фаэтон отвлекли внимание, сполз с дороги, а потом побежал, сжимая в уцелевшей руке револьвер. Узатис поскакал за ним. Иванов выстрелил в него несколько раз, заставив поворотить коня. Но тут вмешались черногорцы, успевшие добить кучера. Они открыли огонь из ружей, первая же пуля сбила Иванова с ног, и он замер, притворившись мертвым. Вероятно, разбойники испугались, что звуки выстрелов привлекут внимание патрулей или охрану в казармах и лагере. Поэтому они быстро скрылись, не удосужившись проверить, все ли жертвы убиты.

Иванов кое-как перевязался и потащился к Филиппополю. Добрел до казарм. Собрав последние силы, он закричал:

— Скобелеву убили… Узатис… черногорцы… — и потерял сознание.

Поднялся переполох. Из гостиницы «Люксембург», где шла гулянка местного бомонда из числа военной администрации, примчался начальник румелийской милиции и жандармерии генерал Штреккер, судебные чины и простые офицеры.

Матушку любили, она была звездой филиппопольского общества, не говоря уже о моих лучах славы, в которых она буквально купалась. Ее превозносили и русские, и болгары. Ее убийство казалось чем-то невозможным, немыслимым. От руки моего бывшего ординарца — вообще непредставимо!

Но очнувшийся Иванов повторял вновь и вновь: «Узатис, Узатис!» На место трагедии тут же была отправлена рота милиции. Все подтвердилось — изрубленные шашкой женские тела лежали в луже крови в том месте, на которое указал Иванов. Штреккер попытался организовать преследование разбойников по горячим следам. Их застигли у входа в ущелье в Родопских горах. Завязалась перестрелка. Один из черногорцев имел неосторожность дать себя подстрелить, но на этом успехи преследователей закончились. Узатис со своей бандой скрылся в горах.

«Причем тут черногорцы?» — спрашивал я себя вновь и вновь по дороге на Филиппополь, торопясь и минуя маленькие городишки, грустившие в осенних садах. Неужели за преступлением стоит князь Никола? Мне на ум пришли его слова «царь прикажет, я отвечу "Слушаюсь!"». Но представить себе, что приказ был отдан из Петербурга? Это еще более фантастическая версия, чем австрийский след.

— Миша, не усложняй! Узатис мерзавец, без стыда и совести. Забыл, что он бриллианты украл? И с башибузуком снюхался, — подсказал Дядя Вася.

Допустить обычную корысть я не мог, у мамы с собой денег не было. Значит, это убийство по политическим мотивам.

— Никола не станет так рисковать, даже опасаясь за свой трон. Он чертовски хитрый парень, но у него сейчас другая головная боль: албанцы и решения Берлинского конгресса. А у нас слишком мало информации, чтобы вычислить интересантов. Давай сперва поймаем гада, он откроет нам глаза на происходящее. Вдруг все проще? Вдруг черногорцы — это его люди со времен Боснийского восстания?

Легко сказать «поймаем», да трудно сделать. Когда мы прибыли в Филиппополь, выяснилось, что поиски пока не увенчались успехом. Штреккер и его офицеры сидели как неживые и прятали глаза — румелийский корпус считал задержание Узатиса делом своей чести, и неудачные поиски бросали на него тень. Старший жандарм не скрывал досады: единственное, чем он мог похвастать, — это указать места, где банда точно себя не проявила. Но Родопы — это не равнина, укрытий там хватало с избытком. Пришлось энергично вмешаться в охоту на убийцу.

— Негоже стоять скрестив руки и ждать сообщений от патрулей. Положительно безрассудно носиться по окрестным горам без всякой системы, выискивая людей Узатиса, — отчитал я Штреккера. — Нужно просчитать, куда он двинется, и устроить засады на его пути. Зима близко, на голом камне, на снегу он долго не продержится.

Жандармский генерал развел руками:

— Кто же знает, что на уме у этого негодяя? Патрули предупреждены, в Грецию его не пропустят…

— Нужны засады в горах на возможных тропах. Бежать Узатису, кроме Черногории, некуда. Но путь туда перекрыт восстанием в албанских землях. Будет отсиживаться в норе до последнего? На его стороне опыт действий в горах, он будет считать, что нас в этом превосходит. Самомнение его погубит.

— Я свою задачу понял, Михаил Дмитриевич. Перевалы уже перекрыты, попробуем сузить кольцо поисков. А вы чем займетесь?

— Я отправлюсь в горы с небольшим отрядом из опытных в горах людей. Найдете для меня таких? И проводника?

***

Болгарин Христо, прежде служивший у меня переводчиком, вызвался стать нашим провожатым. Этот неулыбчивый, похожий на пышноусого кота толстяк бряцал изукрашенной саблей и грозился срубить ею голову Узатису. Как бы ни вышло наоборот, не мог не подумать я, глядя на нарядную, расшитую галунами куртку Христо и его неизменный меланхоличный взгляд. Избытком золота на одежде и декоративным оружием он мог напугать разве что местного старосту или содержателя конака, чтобы не вздумал вино разбавлять.

Зато выделенная мне группа — два терских казака, не раз ходивших в рейды в дагестанские и чеченские горы, тройка старых служак в унтер-офицерском звании и трое жандармов во главе с бывалым ротмистром Гошеком — производила впечатление настоящих волкодавов. Вот только провожавший нас Штреккер сразу предупредил меня об основной сложности:

— В горах много мелких турецких селений. На нас, русских, там смотрят волком. Быть может, ваше присутствие, ваше превосходительство, сломает лед, ваше имя на Балканах популярно даже у поклонников Аллаха.

На то и был расчет — Румелия, что Западная, что Восточная, считала меня в высшей степени справедливым военачальником, а с недавних пор — еще и защитником османов, когда они с нами не воюют. События в Боснии были у всех на устах.

— Здесь все на взводе, — признался мне Гошек. — Я плохо понимаю нашу политику: то ли мы готовим болгар к новой войне, то ли Петербург желает сохранить статус-кво, вынуждено приняв навязанные в Берлине условия, и не в его интересах делать из местных бравых вояк.

— На Балканах, мой друг, ничто не закончилось, — неохотно признался я. — Дайте срок, вслед за Боснийским королевством и Призренской лигой в Восточной Румелии тоже полыхнет.

Ставка на мой авторитет сыграла практически сразу. В горах Ак-паше все были рады, даже выражали надежду, что с моим появлением прекратятся нападения на турецкие села. Лишившиеся во время войны мужчин, призванных в армию, они были практически беззащитны перед яростью четников. Обстановка оставалась крайне напряженной — ее подпитывали слухи о вспышках насилия за Родопскими горами, о нарушении османами прав автономии в Восточной Румелии. Обо всем происходящим в округе мне охотно рассказывали старосты, неодобрительно поглядывая на Христо. Слухи о появлении в горах новой банды пришли сверху, с границы леса и альпийских лугов.

— Скорее всего это Узатис, — тут же предположил Дядя Вася.

Я с ним полностью согласился.

Мы забирались все выше и выше, достигнув дубовых и буковых рощ, уже сбросивших свой осенний наряд. Существенно холодало, первые снежинки уже летали по утрам меж высоких скал, а днем моросил дождь. Оставалось лишь мечтать о крыше над головой, жарком очаге, о возможности просушить сырое платье, очистить от грязи сапоги. На третий день подъема мы поняли, что нуждаемся в ночевке и небольшой передышке в более комфортных условиях, чем бивуак в голом лесу.

— Скоро будет небольшая деревушка, — пообещал нам Христо.

Через час, когда почти стемнело, проводник-болгарин забеспокоился.

— Мы почти на месте, но я не слышу ни лая собак, ни блеяния овец!

Он показал рукой направление. Там, в густой тьме без единого огонька, если сильно вглядываться, можно разглядеть смутный силуэт минарета, но ветерок не доносил до нас обычного духа человеческого жилья.

— Оружие к бою, — приказал я, проверив заряды револьвера, и вытащил саблю из ножен.

Мы осторожно подъезжали к молчавшей деревне, укрывшейся в складках крутой горы. Мертвая тишина действовала на нервы. Показались первые дома — каменные хибарки, крытые черными пластинами из камня. Из дымоходов не поднимался дымок, зато мы почувствовали отчетливый трупный запах.

— Туда! — ткнул я саблей в направлении мечети.

Спешившийся по моей команде казак забежал в мечеть и тут же вырвался оттуда с вытаращенными глазами.

— Там одни мертвяки! Старые и малые, — шепотом сказал он.

— Разбиться на пары и обыскать деревню.

Казаки, унтеры и жандармы разбежались в стороны, держа оружие наизготовку.

— Никого! — с отчаянием в голосе доложил Гошек.

— Выберите дом, заночуем в тепле.

— Везде следы обыска, разбитые кальяны и посуда, продуктов почти нет.

— Чует мое сердце, мы напали на след, — с жаром воскликнул я. — Идеальная для Узатиса деревушка. Убили жителей и скрывались в этом глухом краю. Но где же они?

Прибежавший казак — эта братия всегда первая, когда есть шанс поживиться — с волнением доложил:

— Нашли дом, там жили несколько человек. Следы конского навоза свежие, есть лежанки, в очаге еле теплая зола.

Я задумался.

— Так, ротмистр, ночевка в тепле отменяется. Прячьте лошадей, выставить секреты, держать обнаруженный дом под наблюдением. Бандиты могут сюда вернуться.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Когда небо начало белеть, пряча звезды в карман до следующей ночи, казаки прихватили одинокого путника, пробиравшегося к деревне.

— Это не черногорец, это турок, — с сожалением воскликнул я, глядя на невысокого жилистого старика в чалме, закаленного непростой жизнью в горах. — Христо, расспроси его.

Узнав, кто мы, старик повалился мне в ноги и принялся с жаром о чем-то просить.

— Это местный староста, — объяснил болгарин. — Единственный, кто уцелел из деревни, когда ее захватила банда черногорцев.

— Где они?! — зарычал я. — Сколько их?

— Говорит, что он за ними проследил. Они жили две недели в деревне, но внезапно сорвались и двинулись на юг. Добрались до реки, за которой рукой подать до границы с османами, откуда ведет прямой путь в Грецию. Там нет русских патрулей, можно проскочить. Когда он понял, что бандиты уходят, решил вернуться домой и похоронить односельчан. Просит нас помочь отомстить.

— Отмщение, Ак-паша, отмщение! — старик снова повалился мне в ноги.

— Веди нас, старик, будет тебе отмщение.

Гошек посадил старика за собой на лошадь и двинулся вперед, указывая нам путь. Мы ускорились — первые солнечные лучи заиграли на порозовевших склонах, и лишь в глубине ущелий под нами чернели подножия вершин. Двигались ходко, пока не достигли развилки — почти незаметной тропы, ныряющей в камни, и подобия дороги, уходящей на запад.

— Нам туда, — сообщил мне Гошек, пошептавшись с проводником и указывая на очень узкую дорожку, которая вела через громадный крутой спуск. — Верхом, говорит старик, нельзя проехать, только пешком. А по дороге до реки версты три.

— Чепуха! — отрезал я. — Поедем тут втроем, а остальные пусть отправляются в объезд. Встретимся у реки.

— Но ваше превосходительство…

— Хватит спорить. Был бы со мной Дукмасов, он бы не рассуждал.

Ротмистр вздохнул, приказал одному из терцев возглавить движение. Я сразу пристроился в хвост его коню, Гошек за мной. Первый конь ступал осторожно, малейшая неосторожность, и можно сверзиться с пятидесятисаженной высоты. Тропка была настолько узка, что мне пришлось левую ногу освободить от стремени, чтобы не цепляться за каменную стену, а правая висела над бездонным провалом. В ущелье завывал ветер, и время от времени раздавался стук падающих камней. Снизу доносился шум реки, рвущейся через пороги.

— Если встанем ни тпру, ни ну, придется казаку лезть через голову лошади, а мне через хвост. А вы так и останетесь сидеть. И что мне тогда делать? — обиженно бурчал мне в спину Гошек.

— Ерунду не городите! Вот увидите — мы проедем, — уверенно ответил я, хотя сердце то и дело замирало.

— Ну ты безбашенный! Почти как я! — восторженно шептал Дядя Вася.

Кажется, ему нравилось наше приключение.

Мы преодолели половину расстояния до конца спуска, шум от реки усилился, когда казак расстегнул чехол мехом наружу и сноровисто выхватил из него винтовку.

— А ну стой! — воскликнул он, прицеливаясь.

Я выглянул через его плечо и возликовал — мы наткнулись на двух поднимавшихся вверх черногорцев, несших по своему обычаю «арнаутки» на плечах. Они настолько не ожидали кого-то встретить на тропе, тем более конных, что замерли как кролики перед удавом, ошеломленно пялясь на лошадиную голову, на торчащую над ней казачью папаху и смотревшее на них черное дуло. Разминуться с нами они не могли, да и никто не собирался их отпускать. Это точно были люди Узатиса!

Секундная заминка, они все же отмерли, развернулись и бросились наутек. Казак чертыхнулся.

— Стреляй!

— Лошади бросятся!

Я свесился над пропастью, держась за луку седло, вооружившись револьвером. Мне не оставалось ничего другого как выстрелить, молясь всем богам, чтобы не вызывать камнепад, который снесет нас с тропы, или чтобы кони не заволновались. Один из черногорцев упал, другой испуганно задрал вверх руки, понимая, что прятаться на узком карнизе негде.

Передовой казак проделал тот самый трюк, о котором говорил несколько минут назад Гошек — он перелез через голову коня, спрыгнул на тропу и помчался к черногорцу. Не говоря ни слова, ударил того по шее, сбивая с ног, снял с пояса тонкий красный очкур и связал им пленнику руки.

Ротмистр, чертыхаясь сквозь зубы, сполз с крупа своей каурой и пополз на четвереньках между лошадиных ног. Я наблюдал за этой суетой с седла, не имея возможности что-либо сделать еще.

— Этот готов! Ловко вы его уложили, Михаил Дмитриевич, — сообщил мне добравшийся до убитого Гошек. Он прошел дальше и навис над пленным черногорцем.

— Где Узатис?

Четник что-то забормотал, жандарм схватил его за шиворот, поднял на ноги и толкнул в сторону обрыва — ему было достаточно отпустить руку, и бандит полетел бы в пропасть.

— Отвечай!

Горец замотал головой.

Рассвирепевший Гошек закричал, замахиваясь на горца:

— Тебя, каналья, веревка заждалась! Или нет! Сейчас сброшу тебя вниз.

Черногорец понял, что шутки кончились, что он в крошечном шаге от смерти. Тут же принялся лепетать, что Узатис ждет его внизу у реки, что его послали в деревню за припрятанными в тайнике продуктами.

— Ротмистр! Берите лошадей под уздцы и ступайте вперед. Казак пусть ведет пленного, а убитого сбросьте вниз, чтобы не мешал.

Таким порядком мы и двинулись.

— Смотрите! — встревоженно воскликнул Гошек.

Я разглядел стремительно несущую ледяные воды реку и протянутый над нее канат. На другом берегу стоял черногорец в узнаваемой капице, а другой готовился к переправе. Его конь уже зашел по колено в воду, всадник держался за канат, а другой был привязан к седлу — его страховал с противоположного берега мокрый напарник.

— Уходят! — зарычал я, боясь не успеть — мы еще не спустились с тропы. — Ротмистр, быстрее.

Гошек не посмел ускорить движение, все таким же медленным шагом вел передового коня под уздцы.

Нас заметили. Зашедший в воду спешенный всадник, не обращая внимания на своего коня, начал быстро перебирать руками, торопясь добраться до спасительного берега.

Бах!

Эхо выстрела из казачьей винтовки загуляло между склонов, ниспадавших к реке. Мимо! Пуля подняла фонтанчик ближе к берегу, разминувшись с Узатисом. Это был он, я узнал его.

Наконец-то мы достигли подножья горы, я пришпорил коня. Оскальзываясь на речных камнях, разбросанных весенним половодьем, мой скакун запрыгал в сторону реки.

Сабля уже в моей руке.

Взмах. Удар!

Канат, за который цеплялся мерзкий трус, перерублен. Убийца погрузился в воду, его поволокло течением, напарник бросил бороться за жизнь жалобно ржущего коня и кинулся на помощь главарю. Немалыми усилиями он вытащил Узатиса на берег, а бедную лошадь сразу снесло вниз, ее не спасти.

Я попытался направить своего коня в реку, но в узду вцепился Гошек.

— Нет, ваше превосходительство, нет!

Замахнулся на него саблей, он не отступил. Я завопил в отчаянии, перекрикивая шум реки, сердце защемило — не вздохнуть.

Перед глазами мелькнула знакомая волна — Дядя Вася без спросу завладел телом.

— Винтовку! — крикнул он казаку.

Терец протянул ружье, убедившись, что перезарядил.

Мне оставалось лишь наблюдать.

Дядя Вася опустился на землю, хитро намотал плечевой ремень на руку, пристроил винтовку на камнях, плотно прижал приклад к плечу.

Выстрел!

Гошек и казак радостно закричали. Но через мгновение их восторг сменился вздохом разочарования. После выстрела Узатис упал. К нему бросился черногорец, поднял, и, поддерживая, уволок в укрытие. Рука Узатиса висела плетью, но ногами он перебирал самостоятельно.

Горная река бурлила, ее грохот отдавал в ушах, словно повторяя вновь и вновь: «Ушел! Ушел!»

***

Я стоял у приготовленного к отправке в Россию гроба матери, крепко сжимая челюсти, чтобы не разрыдаться.

Мамы больше нет. Эта мысль, она просто не укладывалась в голове. Хоть сотню раз ее повтори, не впихивалась она в мозг.

Нет? Мамы нет?

Так не может быть, так не должно быть. Как можно стать сиротой, если перед глазами, как живая, твоя цветущая, всеми любимая мама? В ушах звучит ее успокаивающий теплый голос. Лицо помнит ее поцелуи и ласковые поглаживания. Один лишь я знаю, скольким ей обязан — совету, материнскому одобрению, поддержке в трудную минуту, ее влиянию, в конце концов. Отец — это отец, всегда строгий, прижимистый и далекий. А мама… Она другая, близкая, роднее всех на свете.

Была…

Нет на свете?

Как такое можно сказать о той, кто не просто тебя породил и воспитал, но был тебе самым доверенным человеком на земле, другом, которому открывают все секреты — даже сердечные? Кого вся Россия чтит и считает ангелом, ведь Ольга Николаевна Скобелева — это не светская дама, а начальница всех госпиталей на прошедшей войне. Она не хотела сидеть в стороне, пока воюют муж и сын. Хотела помогать. И вот к чему это привело!

Я гордился и восхищался ею, но не в этом дело. Будь она даже лишь почтенной матроной, ее смерть означала бы одно и тоже — жуткую дыру в моей душе. Ее ничем не заткнуть. Я стал другим человеком. В одну минуту. В ту безумную минуту, когда Андраши сообщил мне о случившемся.

Чем заглушить эту боль, чем заполнить пустоту? Убить Узатиса? Конечно, убью. Не получилось в этот раз, представится новый случай. Но толку от этого? Все останется прежним. Я обречен отныне на одиночество. Мама, мама, мне так тебя не хватает!

За что мне это, за что? Меня наказывает Господь за вмешательство в им предначертанное?

Филиппополь и Родопские горы

От автора

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955