Белый конь

Древние греки верили, что белые кони являются воплощениями морского бога Посейдона.

Сегодня я уже не помню ни его лица, ни того, как он выглядел — вроде он был мне по плечо?.. Голос тоже не вспомню.

Звали его то ли Сева, то ли Слава.

Он жил в семье у тётки или дяди. Это я как-то краем уха выцепил из разговоров моей матери с её подругами. В семье неблагополучной и малообеспеченной.

Он учился в соседнем со мною классе, поэтому все шесть или семь наших общих школьных лет я знал его только в лицо. Так уж вышло. Плохо он учился, хорошо — по крайней мере, тут в пример или антипример наши грозные педагоги приводили не его. Разве что однажды мои одноклассники, давясь от смеха, рассказали мне, что кто-то из соседнего класса залил себе дневник зелёнкой или чернилами из зелёной ручки. Полностью, все-все страницы. Или не он, а ему залили… Героем анекдота был как раз Сева-Слава.

Я не знал его толком до тех нескольких дней.

* * *

Рядом с городком моего детства есть море. Своенравное — в нём даже летом не всегда можно было искупаться из-за температуры воды, течений и штормов.

Осенним полуднем после уроков я решил сделать крюк по береговой линии. Дул неприятный порывистый ветер, который вызывал у редких гуляющих только желание уйти прочь. А я брёл себе потихоньку да пробивал галькой вздымающиеся бутылочно-прозрачные волны.

Сева увидел меня первым. Когда же я его увидел где-то вдалеке, возле подножия бетонного волнореза, он стоял и смотрел на меня. Потом пошёл мне наискось — сначала медленно-медленно, неуверенно, а затем быстрей и быстрей.

— Привет, — сказал он, когда приблизился и снова встал как вкопанный, — ты любишь искать клады?

— Клады? — Я переспросил, потому что он говорил, жутко захлёбываясь и шепелявя буквально на каждом слоге.

— Клады, — повторил Сева. — Я люблю читать про клады. Ты можешь проводить меня до старого пирса? Хочу кое-что проверить, а то один боюсь.

Я мгновенно согласился. Поодиночке детям лазить на старый пирс настрого запрещалось — вдруг с кем что случится, тогда друзья на помощь позовут. К тому же, чего он там про клады говорил?

— Я прочитал всё в нашей библиотеке про сокровища и клады, — болтал на ходу, повернув ко мне лицо, Сева. — На меня уже там ругаются. В море очень много сокровищ. На «Титанике», знаешь, сколько всего осталось — посуды, картин. Сколько пиратов с золотом затонуло! А викинги выкидывали часть добычи из корабля, когда был шторм, чтобы пожертвовать не помню уже кому. Ты знаешь про викингов?

Потребовалось минуты две, чтобы хоть начать понимать то, что он говорит. Наверное, у него стояли железяки во рту для исправления прикуса или челюсти, либо, напротив, требовалась помощь челюстно-лицевого хирурга.

Я шагал и изредка поддакивал. Жалея, что связался.

Но на самом пирсе во мне живо проснулся горячий интерес. Как двенадцатилетнему мальчишке упустить шанс обтереть новой курткой все ржавые металлоконструкции, покачаться на арматуре как на турнике, спрыгнуть на вывалившийся вниз бетонный блок?.. Поначалу я упустил подотставшего Севку из поля зрения, а когда мне наскучило валять дурака, пошёл его искать.

Сева сидел на краю пирса и словно кошка наблюдал за волнами.

— Ну, — не без вызова крикнул я ему, — где тут твой клад?

— Там, — Сева обернулся и махнул рукою в сторону открытого моря.

— Ага-ага, — Я, ухмыльнувшись, приземлился рядом. — Ври-ври.

— Я тебе клянусь! — Глаза у Севы округлились прям как пятаки. — Там клад! И мне его откроют! Если хочешь, я тебе его даже отдам! Мне не жалко!

Здесь я захохотал в полный голос.

— Говорил же, там много чего есть, — частил, всё также захлёбываясь, Сева. — Мне оно не нужно на самом деле. Подождать! Подождать только надо.

Отсмеявшись, я затих и тоже начал смотреть на рушащиеся на берег волны. Они вбивались в валуны, вынесенные со дна штормом, и шелестели, уходя глубоко-глубоко под гальку. Густые зелёные ворохи водорослей источали ядрёный запах йода.

— Я раньше за другим сюда приходил, — продолжил Сева. — Был случай, когда тоже утонула подлодка — или корабль… И люди на берегу стали видеть лица моряков. Как фотографии. Я тоже хотел увидеть… Это, думаю, неправда. Отец обязательно пришёл бы. У него татуировка, компас, была на руке. Он ни во что не верил, но это, говорил, работает.

— А он у тебя… Моряк? — спросил я, повернувшись к Севке. Чувствуя, как прежняя, картонная фигурка хлюпана из соседнего класса вырисовывается в нечто объёмное, большое, глубокое.

— Он на «Горне» ходил, — сказал Сева беззаботным тоном и снова махнул рукой на открытое море.

В той стороне несколько лет назад дизельная подводная лодка «Горн» столкнулась с сухогрузом. «Горн» с большим креном лёг на дно. Часть экипажа не спаслась, и отныне там братская могила, которую обходят, подавая гудки и кидая венки.

Я, поражённый, смотрел на Севку. Он не выказывал ни малейшего признака печали, горя или скорби. Глаза его, глядя в море, светились, на губах играла мечтательная улыбка. С него в тот момент можно было картины писать.

Мой малый жизненный опыт подсказывал — нет, не врёт. Был бы я повзрослее и поциничнее, подумал бы, мол, заблуждается и самообманывается. И — не выдумывает ли? Но в двенадцать лет нужно и полезно верить в героев и чудеса.

— А про сокровища знаешь, что бабушка рассказывала? — оживился вдруг Сева. — Иногда тут из моря приходит волшебный белый конь. Белый-белый весь, как молоко, и аж светится ярче луны. Надо только хорошенечко подождать. Если сесть на него, он отвезёт тебя в море. В мир под водой… Он такой же, как наш, но под водой. Просто так тот мир не увидишь. Там все-все утонувшие сокровища. Новые, не ржавые. Прямо как когда утонули. Бери чего хочешь, — Севка подумал и добавил: — И там все люди, которые ушли в море.

На что я, тоже помолчав, кивнул.

Будь кроме нас двоих ещё кто-нибудь, я бы поднял Севку на смех, чтобы погасить то необычное, тревожащее, что завязалось в воздухе от его сказок. Однако никакой компании у нас не было, поэтому пришлось выбрать кое-что посложнее — и да, повзрослее — нежели призыв к стайной травле.

Я сказал:

— А напиши про это сочинение. Или в газету… Мне понравилось. Уверен, всем понравится.

* * *

За последующую неделю Севка стал совсем неотделим от берега, гальки. волнорезов и пирсов. Когда я проходил мимо, он был вечно на одном и том же месте — бродил, стоял, кидал камешки, смотрел вдаль.

Как-то я шёл по набережной вместе с матерью, и она увидела возле волн Севку.

— Опять шляется, — вздохнула маман и наметила новую тему для сплетен с подругами про Севину тётку: — Сдала б лучше в интернат!..

Севка же, когда видел меня, махал сразу обеими руками, притом удивительно невпопад…

В тот самый последний день мне понадобилось опять идти маршрутом вдоль моря. Перед выходом из дома я, повинуясь какому-то наитию, выудил из своего книжного шкафа толстый том о морских легендах и сунул его в портфель.

Когда на берегу я вручил книгу Севке, радости у того не было предела. Он тотчас уселся и принялся листать страницы.

— Ну, — спросил я после того, как мы обсудили школьные новости, — был конь?

Вопрос я не хотел задавать — мало ли, разобидится. Но эти слова просто чесались.

А Сева посерьёзнел и уставился на волны, которые сегодня отчаянней обычного рушились на берег.

— Надеюсь, будет. Скоро, — Он сказал это даже так, будто со ртом и дикцией у него всё в порядке.

«Рёхнулся», — подумал я.

Сева ёжился, но глаз от моря не отводил. Его тонкая куртка не спасала от ветра, пронизывающего до неприятного озноба. Ещё на Севе были джинсы, нестиранные, пыльные до такой степени, что лишь за половину грязи с них я получил бы от матери вселенский скандал. На одной штанине виднелось большое потемневшее пятно зелёных чернил.

Я порылся в портфеле. Достал оттуда бутерброд в бумажной обёртке и протянул Севе.

Тот, проводив свёрток голодными глазами, схватил его и, прежде чем я успел моргнуть, уже уплетал одну половину бутерброда, а вторую, в развёрнутой бумаге, предлагал мне.

Я, улыбнувшись, отломил от той половины четверть изначального бутерброда и тоже съел за компанию.

* * *

Возвращался я тем же путём поздним вечером. Шторм разошёлся будто как под конец света. Слышалось, с какой силой ухают морские валы в пирсы и бетон волнорезов, а после — как клекочут и шипят, переговариваясь меж собой в гальке при отступлении.

Ливень так бил в лицо, что дышать получалось только ртом, хватая воздух по-рыбьи. По набережной текла настоящая река, и я плюхал по колено в воде. Царила кромешная тьма, не видно было ни зги, поэтому идти можно было скорее по памяти, наугад.

— Эй! — крикнул я, когда узнал по перилам пролёт набережной, с которого всю неделю наблюдал Севку.

С берега никто не отозвался.

Там шумела ветром и дождём та же мутная чернота, как и сзади, справа или слева. Немного подождав, я побрёл дальше.

И ветер вдруг донёс что-то похожее на тонкое жеребячье ржание:

— И-и-и…

Я встал как столп.

«Показалось…» — подумал я. И снова пошёл, отфыркиваясь, перебарывать ливень с ветром.

Показалось и то, злобно ёрничал мой внутренний голос, что в чернильной черноте на месте, где должен быть берег, промелькнуло белое пятно… Сердце зашлось сильнее, кровь прилила к давно остывшим и превращённым в ледышки ушам.

Оглядываться на берег я, честно говоря, побоялся. Я чувствовал себя донельзя беспомощным, потерянным, как в плохих снах — когда ничего не можешь сделать, когда ты словно брошенный свободно падать камень… Конечно, я много читал про инфразвук при шторме и про то, как паникует из-за «пения сирен» человек, но одно дело удивляться интересному феномену в тепле и уюте, другое — когда этот феномен случается с тобою.

К дому я бежал задыхаясь, неся на себе с бочку воды, путаясь в собственных ногах, спотыкаясь на ровном месте и погружаясь в лужи по затылок. Чем скорее сокращалась дорога к дому, тем явственнее я слышал неотстающий цокот копыт вдоль берега… Хотя потом не раз думал — будут ли копыта так звонко цокать по гальке?

И долго в ушах летело ещё то тонкое ржание:

— И-и-и…

* * *

Немудрено, что после этого вечера я серьёзно заболел. Впервые в жизни лежал месяц под уколами с капельницами. А когда закрывал глаза, ко мне приходил постоянно один и тот же сон.

Вокруг вздымаются солёные брызги чёрного и непроглядного моря.

Я сижу на спине белого, как молоко или луна, коня, который мчится прямо по волнам этого моря. Спина волшебного коня широкая и удобная, сидеть на ней безопасно — пускай даже море по бокам от неё глубокое и нехорошее.

Мне остаётся только касаться пальцами конской холки, чтобы куда-то их деть. Или надо держаться за гриву? Не знаю. Я никогда не ездил верхом.

Во мне нет никакого страха, разве что чуть-чуть воодушевляющего волнения. Я доверяю могучему коню.

Потом вижу город у сверкающего спокойно-лазурного моря.

Он очень похож на наш. Такой же приземистый, также ссыпается с высоких безлесных берегов к морю. Здания будто только-только выстроенные, чистые, незамаранные, не выцветшие от солнца, не облупившиеся из-за сырых сезонов и штормов.

В порту, как за свадебным столом, наряду с рыболовецкими шхунами, яхтами и катерами высятся исполинские океанские лайнеры — хотя в нашем порту, вроде точно таком же, дно для них недостаточно глубокое. Вижу я и самолёты разных лет, стоящие прямо на набережных. Они готовы, кажется, вот-вот вырулить с места, разогнаться и взлететь в небо чистое и слепяще-безоблачное.

В городе бесчисленное множество людей.

Они гуляют по мраморным и гранитным лестницам, на мощёных площадях, в тенистых парках и скверах… Все горожане в одеждах из разных эпох.

Я вижу, что невдалеке под зонтиком прибрежного летнего кафе сидит молоденькая леди в шляпке и светлом платье, вся как с картинки, и рядом с ней — рыжий краснолицый викинг с двумя косматыми косами вдоль щёк, в фиолетовой рубахе и зелёном плаще с золотой застежью на правом плече. Громогласный, он рычит что-то, а английская леди примиряюще ему отвечает. У него деревянная кружка с чем-то пенным, у неё в пальцах, чуть прикрытых кружевом — белая чашечка c кофе. И чашечка силуэтом похожа на цветок лилии.

Этот сон снился мне долгие годы. Было в нём ещё много других картин — какие-то облетели как осенние листья, какие-то проросли в соседние, но вот это главное не менялось…

Сева исчез после моей болезни. Исчез, как словно никогда не существовал.

Я спрашивал про него свою семью, друзей, учителей и даже несчастную его тётку. Все сперва отмахивались, бормотали невразумительное, а годы спустя — недоумённо пожимали плечами: чего пристаёшь, не было у нас такого!..

Он остался чернильными и машинописными фамилией-именем в бумагах, которые в должный срок отправились желтеть-пылиться в архив, а как человек из памяти у всех Сева стёрся.

Думаю, я единственный, кто помнил его до последнего.

Я его тоже забыл.

До того дня.

* * *

Как-то раз я по несвойственному себе порыву вернулся в родной город.

Сложное было у меня время. Как у зайца, которого гонит стая охотничьих собак — причём собаки ещё не наихудшее, а только начало. Спокойный сон, крепкие нервы позабылись. Просвета в ситуации я не видел. Наверное, это был ад — подлинный ад, когда поздно.

И опять я стоял на моей набережной. Перила и гранит её обновились, но сама она и море были прежними, отчего сердце, ненадолго защемив, наконец-то обрело ровный ход. Наверное, этого я и тогда хотел.

Одинокий парнишка, который бездумно бродил вдоль моря и пулял в волны гальку, показался странно знакомым. Я промахнувшейся рукой поправил очки, чтобы навести резкость…

— Сева! — Парнишка, заливаемый полуденным солнцем, мгновенно обернулся на крик, как будто того и ждал. И замахал мне обеими руками — удивительно невпопад. — Сева-а! Ты?.. Подожди!

Я кричал, ни капли не заботясь о том, что подумали бы случайные прохожие. Плевать!.. Бежал со всех ног к концу набережной, где есть сход на пляж, и не выпускал из глаз Севу — Севу из беззаботного детства. А тот, как и тогда, смирно стоял и махал мне руками.

Огибая сопку, я поскользнулся и упал на бок. Боль прострелила тело, острые камни ножами вонзились во всё-превсё, до чего дотянулись. Морщась и чертыхаясь, я принялся подниматься.

Запачканные очки дали рассмотреть, что на длинном пляже никого нет.

Уйти за это время в другую сторону или в море Сева не успел бы… Его и не было.

Придерживая полу разорванного в падении плаща, я медленно поковылял к Севиному месту.

Что-то там ждало. Шевелилось и сияло на солнце, лежа спокойно на гальке.

Находкой оказался ученический дневник. Такой имелся и у меня, и у моих одноклассников. Белый, с глянцевой обложкой, похожий на толстую общую тетрадь. Левый его верхний угол, однако, был густо и безобразно залит тёмно-зелёными чернилами.

Я, подняв дневник, перелистнул его страницы. Как новый, надо же. Заполнен лишь на начало осени…

В мокром чёрном песке, который дневник собою закрывал, блеснуло что-то тоже белое. Слишком белое и слишком ровное для простого камешка. Похожее на полукольцо или полумесяц. Зовущее откопать себя.

Я запустил пальцы в песок и нащупал ими кое-что небольшое, гладкое и звонкое.

Через минуту я, поражённый, рассматривал на своей ладонях очищенную от гальки с песком белую чашечку.

Явно рук Данилы фарфоровых дел мастера. Силуэтом как цветок лилии — как из моего сна. Тонкостенная настолько, что вот-вот и будет насквозь просвечиваться.

«Ну вот и обещанный клад», — вспомнил я с теплотой…

— Сотбис, — бормотал месяц спустя взволнованный антиквар, осматривающий с лупой мою находку. — Сотбис… — повторял он как попугай. — Вы никуда только не… У меня есть связи, не волнуйтесь… Сотбис… Сколько ж выручим, с ума сойти… Да вы знаете, что это? Откуда вообще это у вас?

Я по ту сторону прилавка ошалело мотал головой, стоя со связкой томов из домашней библиотеки в руке. Книги были моим крайним шагом, шагом отчаяния и тупого безразличия. Кто знал, что вместо них такой ажиотаж в лавке вызовет прехорошенькая, но всё же чашка для кофе?

— Смотрите, — Антиквар плюхнул на прилавок толстый каталог и распахнул его посередине. — Вот! Видите, видите? — Он ткнул наманикюренным пальцем в газетное фото с парой бело-фарфоровых блюд или тарелок, кофейником и тремя чашечками разного размера. — Matin avec des lys, или «Утро с лилиями», королевского эскиза! Коллекция, как думали, безвозвратно ушла на дно с «Геркуланумом» в 1908 году!

Я слушал-слушал, и улыбка впервые за долгое время наползала на губы. В глухой узкой стене моего затхлого тупика неожиданно отворилась дверка в цветущий сад.

А шёлковая драпировка с чёрно-белой фотографии, белые пятна кофейника, чашечек, блюдец дрожали, расплывались, перестраиваясь как в калейдоскопе, и нечёткие линии, резкая зернистость ксерокопии столетней газеты на миг вдруг явили совсем иную картинку. В ней вдоль бушующего неукротимого моря на породистом белоснежном скакуне летел, склонившись к гриве и охватывая бёдрами круглые бока, молодой юноша…

— Спасибо, — смог выдохнуть я, обращаясь к мимолётному видению, которого, впрочем, возможно, не было.

— Не за что пока! — Донельзя довольный антиквар принял это на свой счёт. — Всё у нас только начинается!

* * *

Жизнь у меня действительно началось заново. Всё пошло как по маслу или лыжам, новая моя дорога будто только и ждала, когда я наиграюсь и пойду по ней.

Единственное, что тревожило меня и одёргивало порою — как отблагодарить Севу?.. Где он сейчас? Жив ли? Если нет, то где похоронен? А вдруг его взаправду никогда не существовало?

Идея пришла быстро.

Я написал очерк-рассказ про Севу — про то, что такой-то учился в моей школе, как гулял он одно время вдоль прибоя, став неотделимым тогда от моря, как он пропал и многие годы спустя явился мне. И как это появление спасло мне жизнь.

Мой друг, прозябавший в районной газете нашего родного городка, покривился, поныл и разместил-таки мой очерк, только потому что полоса в номере пустовала… В восторженном ужасе потом он мне докладывал, как редакцию завалили письмами и затоптали горящие желанием дать интервью. Как после требовали больше историй другие читатели! За всю полувековую историю газеты такого успеха не было!

Разумеется, я как первооткрыватель читал некоторые письма, слушал некоторые записи. Рассказы были разными, но удивительно схожими с моим.

Сева встречался людям, которые тоже знали его когда-то, и которые нежданно-негаданно тоже встречали его у моря. Потом с ними случалось нечто хорошее, что переворачивало им жизнь к лучшему. Иной раз припоминали и белого коня рядом или невдалеке… Сева стал местной сказкой.

В краевом музее под него даже оформили угол. Нашлись фотографии с ним, любительские и школьные, разные документы, метрики из архивов. Был там и мой вклад — в виде Севиного дневника.

По тому самому пляжу ходили экскурсии с экскурсоводами. Набережную увешивали ленточками и замками, насчёт Севы сочинялись какие-то сложные многоступенчатые поверья-приметы с привязками к погоде, к морю, ко дню недели, времени года, созвездиям на небе…

Теперь все знали Севу. Все хотели встретить его.

* * *

А мне стал сниться другой сон.

В нём я встречаю Севу на берегу у сверкающих как алмаз волн. Сева уже взрослый, возмужалый. Другой. В чёрно-синей форме подводника с «Горна».

Мы садимся на гальку, и он — как я тогда — протягивает мне, смеясь, бутерброд в оберточной бумаге и достаёт из-за пазухи ту книгу с морскими легендами…

Сон с чашкой от английской леди, можно сказать, был вещим.

Надеюсь, этот тоже сбудется.