Белый медведь желает жениться. Алиса в сказке на Старый Новый Год

Старый Новый Год, или Побег в никуда

В руке — два билета на автобус до Владивостока. В сумке — всё, что сочла нужным взять в новую жизнь. А за спиной — вся прежняя жизнь.

— Мам, а правда, что в городе на площади ёлка в десять этажей? И Дед Мороз на машине ездит? — с горящими глазами спрашивает сын, уплетая уже вторую порцию эскимо.

— Правда, — выдыхаю я, поправляя ему шапку. — Увидим всё. И цирк, и огни. Новую жизнь, сынок. С чистого листа.

Гудок автобуса прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я беру Димку за руку, хоть он и уворачивается, стесняясь взглядов других пассажиров. Он уже такой большой, но всё ещё нуждается во мне.

Шагаю в салон, не оглядываясь на заснеженные ели, что были мне и домом, и клеткой столько лет.

Владивосток встречает нас солёным ветром с залива и оглушительной какофонией звуков. После нашего тихого леса здесь немыслимый хаос, в котором так легко потеряться. Димка липнет к окну такси, а я сжимаю сумку, чувствуя себя зайцем, выскочившим на трассу.

И куда подевалась моя медведица, когда она так нужна?

Гостиница «Тихая Гавань» оказывается небольшой, уютной и душевной. Как раз то, что нужно, чтобы перевести дух.

— Завтра, — обещаю Димке, который скачет на пружинной кровати как заведённый, — идём на главную ёлку. Будет шоу, салют, всё как ты хотел.

— Ура! — вопит сын и обнимает меня.

Иногда он такой взрослый, а иногда дитё-дитём. Одним словом — подросток.

Улыбаюсь ему, а сама думаю: «Господи, только бы ничего не случилось. Только бы обойтись без магии, без намёков, без нашего медвежьего нюха. Один вечер. Всего один вечер быть просто мамой с сыном на празднике».

Но увы, моим желаниям не суждено исполниться…

***

Площадь залита светом, музыкой и смехом. Народу — как сельдей в бочке. Димка жмётся ко мне, одновременно оглушённый и очарованный. Мы пробиваемся поближе к сцене, где девчонки-аниматоры в костюмах снежинок устраивают представление.

Глаза разбегаются не только у Димки, но и у меня. Так непривычно, но мне это было нужно.

Но тут у меня начинает противно ныть в висках, всё же я непривычна к такой громкой музыке, а на спине ощущаю чужие взгляды. После наших просторов в городе я чувствую себя словно в клетке.

Я инстинктивно оглядываюсь, втягивая воздух носом. Ничего. Только запах жареных каштанов, сладкой ваты и мороза.

Рядом с нами останавливается мужчина в дорогом тёмном пальто. Он что-то держит в руке — маленький, похожий на старинный компас, прибор. Его взгляд скользит по толпе, холодный и цепкий, он не похож на человека, пришедшего на площадь, чтобы посмотреть шоу на старый Новый год.

— Мам, — Димка вдруг повисает на моём локте. — Мне… нехорошо.

Я оборачиваюсь к сыну и немею. Его лицо покрывается испариной, глаза становятся стеклянными. А внутри меня всё сжимается в ледяной комок.

— Что случилось? — удивляюсь, мы, вроде ничего такого не ели, чтобы ему стало плохо.

— Мне жарко, — шепчет сын, — и кости ломит.

И тут до меня доходит.

Нет! Нет-нет-нет! Этого не может быть. Не здесь и не сейчас!

— Держись, — шепчу я, хватая его за руку. — Глубоко дыши. Всё пройдёт.

Судорожно оглядываюсь и сталкиваюсь взглядами с мужчиной в пальто. Он резко переводит взгляд прямо на Димку. На моего мальчика.

И в этот самый момент раздаётся хруст. Тихий, но отчётливый. Будто ломаются сухие ветки под ногами. Но это ломается и перестраивается костная ткань внутри моего сына.

— Ма-ам… — его голос превращается в хриплый рёв.

Швы на его куртке лопаются. Из рукава показывается огромная, покрытая бурой шерстью лапа.

Паника, острая и слепая, бьёт мне в голову. Но следом за ней — ясная, холодная волна материнского инстинкта. Бросаюсь вперёд, заслоняя от толпы начавшего превращаться Димку.

Одно радует — все увлечены выступлением, а грохот музыки и смеха перекрывает всё, и, похоже, нас не особо-то и замечают.

Вытягиваю сына из толпы, но превращение становится стремительным. Вырываемся на пустое пространство позади всех, Димка валится на спину и исчезает под городской елью.

В панике оглядываюсь по сторонам, но нас, кажется, никто и не заметил.

И что же мне делать?

Димка вырывается из-под ели и громко рычит. Ему страшно, ох, как же я понимаю его, но помочь в этой ситуации почти не могу.

В голове проносятся мысли: почему он превратился? Ещё же рано! Ничего не предвещало. Как такое возможно?

Рядом раздаётся визг, и я осознаю, что на нас пялится уже добрая половина толпы — представление на сцене только что потеряло свою актуальность. Даже журналисты с камерами и те поворачиваются к нам.

Такого я, разумеется, не ожидала.

— Не бойтесь! — кричу я так громко, что даже музыка на сцене на секунду смолкает. — Это… это наш номер! Цирк «Уральские самоцветы»! Медведь Топтыгин!

Я опускаюсь на колени перед огромным, растерянным бурым медведем, в чьих глазах ещё светится испуг моего двенадцатилетнего сына.

— Милый, спокойно…

Голос у меня дрожит, но я вцепляюсь в его шерсть и делаю самое глупое и отчаянное, что могу придумать. Я поднимаю глаза на окруживших нас людей:

— Мы… мы гастролируем. А я — его хозяйка. И мать-одиночка. Мы собираем деньги на операцию моему младшему сыну… он… он инвалид! — выпаливаю я, и в голосе сама собой появляется нужная, надтреснутая нота.

В толпе ахают. Какая-то бабушка даже утирает слезу. Димка-медведь фыркает, и в его взгляде я читаю чистейшее возмущение: «Инвалид? Серьёзно, мам?»

А я лишь пожимаю плечами. Меня одолевает паника, а ничего лучше мне и в голову не пришло, зато удалось заставить людей стоять на месте и не мельтешить перед медведем-подростком, который не способен контролировать собственное тело.

Откуда мне знать, вдруг инстинкты возьмут верх, и Димка устроит погром? Моя задача — оберегать его, но и людей от него тоже…

Корю себя за то, что решила уехать из дома в такое время, но уже ничего не поделать. Пытаюсь понять, как выкрутиться, но поздно. Из толпы пробиваются полицейские в светоотражающих жилетах.

— Гражданка, предъявите документы на животное! — сурово произносит один из стражей порядка. — Незаконное содержание дикого зверя в общественном месте…

Мир плывёт перед глазами. Сейчас всё кончится. Диму заберут. Меня арестуют. Что с нами будет?!

И тут в наше пространство, заполненное паникой и вспышками камер, входит мужчина.

Очень высокий, очень широкий в плечах, в оранжевом пуховике, который сидит на нём, как мундир. Его удлинённые и светлые волосы развеваются на ветру, а глаза… ледяные, пронзительные. Мурашки бегут по телу, и хочется схватить сына и дать дёру.

Он шагает вперёд так уверенно, что полицейские невольно отступают.

— Всё в порядке, — его голос низкий, спокойный. Он щёлкает удостоверением перед носом у ошеломлённого стража порядка. — Капитан Морозов. Я разберусь. Можете быть свободны.

Мужчина поворачивается ко мне, и его взгляд на секунду задерживается на моём лице, потом скользит к Димке.

— Вы проследуете со мной, гражданка, — это звучит как приказ. — Будем разбираться, откуда у вас медведь и что вы забыли на площади.

Он берёт меня под локоть — его пальцы твёрдые и очень тёплые — и буквально протаскивает сквозь круг зевак. Димка, понурый и огромный, плетётся за нами, вызывая новый шквал вспышек. Все норовят сфотографировать медведя, который очутился посреди города.

Мужчина, назвавшийся Морозовым, подводит нас к огромному белому внедорожнику. Открывает заднюю дверь.

— Залезайте, — говорит он нам.

Переглядываемся с сыном. У меня вовсе нет желания ехать в отделение полиции. А что, если сын превратится по дороге? Или ещё хуже, его решат усыпить, чтобы отправить в ветлечебницу или зоопарк!

Что же, мозг тормозит, а вот инстинкты работают изумительно.

— Беги, малыш, — шепчу я, — встретимся у нашей гостиницы. Ты меня понял?

Сын едва заметно кивает. Тяжело вздыхаю, а потом кричу во всё горло:

— Давай!

Димка срывается с места, а я всеми силами преграждаю путь здоровяку, чтобы он не смог погнаться за моим малышом.

— Сумасшедшая! — выпаливает мужик. — Я же помочь хочу.

— Ага! Знаю я таких помощников, — бью его сумочкой, а потом резко разворачиваюсь и тоже бегу.

Правда, не очень-то и далеко. И пары шагов сделать не успеваю, как оказываюсь на лопатках, прижата к сугробу, а бугай виснет надо мной и с чего-то улыбается.

— А ты бойкая. Как звать?

Форменный псих! А я встряла. Но главное, чтобы сын спасся, сейчас это самое важное…