Белый шум

Для начала нам следует извиниться перед читателем, но привести выдержку из газеты «Чуланский вестник»:

«... феномен же развития экономики посёлка нужно связать напрямую с развитием разнообразных клубных движений и формирований. Под инициативным руководством нашего мэра А. Н. Неклюдова и директора Ю. Л. Пикуля клуб становится центром жизни и развития посёлка. А конкурс на выборы главного Чучела Зимы посёлка и проходящая вместе с ним ярмарка и прочие мероприятия гремят на всю область не первый год». — собкор. Исаев.

Ознакомились? Теперь в клуб.

Вот как выглядит наш клуб, видите? Плохо выглядит. Перестроен и сдан не без нарушений проекта и логики, но мы любим, что есть.

Золотую рыбку не знаете где найти? И мы не знаем.

Вам оттуда видно, что мы, так сказать, держимся?

Тут у нас искрит всё: таланты, проводка, люди. А на днях ещё и крыша потекла, и в нескольких местах сразу.

Март, жаркий март.

— С почтением несём, с почтением, мужики, и правее бери, ну что вы, ну не гроб же тащите, — заведующий чуланским клубом руководит весело да с присядкой; по его же словам, «даже вынос из бывшего когда-то красным уголка должен быть точным, как выдача сдачи».

Наш зав. клубом — Личность, и личность выдающаяся, вперед и вверх, как говорится, цветная кость. Пишет, рыбачит в обед, поёт и клубом руководит так, как будто в селе нет ничего важнее культуры, его любимой культуры, и он жрец её, и сосуд её же. В народе любовно переименован в Лимонадыча.

— Юрий Леонидыч, слышите, художники возмущаются, капает же с крыши...

На краску льёт, на ткань попадает, а места-то нет, деться некуда. Ну, Юрий Леонидович... — а это его заместитель Наташенька, руководитель доброго миллиона кружков, человек широкой души и соответственной кости. Девка хитрая и осторожная, бюджетник с высоким порогом выживания, даром, что крашеная. В народе, естественно, просто и незатейливо: замглядь.

— Наташа, ёксель-моксель. Тпру, отступись, дай взад, не мешай. Видишь, что мы несём? Я Димку за шайками в баню послал, они обещали выдать 15 штук. Он привезёт, расставьте.

Парни, с почтением несите, крестовину установили, кстати? Рома, что ты там мычишь? Поставили, да? Молодцы!

Оглядывается, ищет глазами выбегающую Наташу, кричит:

— Наташка, художникам скажи, полиция своё привезут, пусть они сразу приступают к ремонту. Наташа, возвращаясь, лукаво улыбается:

— А они своё, то есть, чучело уже привезли и сами же и установили. Целёхонькое.

— Наташа, ты серьёзно? И не сломали?

— Лимонадыч, открыв рот, чуть не теряет вставную челюсть, поправив, торжествует. — Видишь, Наташа, есть надежда, а ты говорила... Успеем! Надежды только в Норильске нет, запомни, а лучше загугли. Но как они умудрились? Эх, вы, гугли, мои гугли.

— А они его на Пазике ОМОНа привезли... — улыбается Наташа. — Степан Петрович договорился.

— ОМОН чучело привез, бывает же, м-да... Набираем обороты. Но откуда тут Омон в нашем посёлке... Хотя, не важно.

Зав. клубом блестит «мальчишеским» глазом и потирает коричневые от курева и пыли руки.

— Да, Наташа, там Лазарь Александрович должен, ну, то есть, обещал привезти газ и ондулин на крышу и полиэтилен временно повесить. Так вы с Ромочкой и Димой примите. Рома, и на степлер его, его на степлер. Понял? А за крышу Петрович отвечает. Когда уже этот снег стает, не крыша — решето.

— А он не доедет, вы ему позвоните. В больницу. Раздался ехидный картавый голос. Это наш журналист Исаев, степень литературного таланта которого равна только качеству его дикции примерно. Цвет личности, гм, просто серый. Душа отсутствует — не научно, но утвержденный отцом Андреем факт.

— Здравствуйте, Юрий Леонидович, здравствуйте, Наташа. Лазарь Александрович свою уборщицу Марию Федоровну полы в своём сельпо красить заставил, представляете? А ей, на минуточку, 72 года. Вот массы в лице её внука и взбунтовались, морда набита, пару ребёр подломано. Степан Петрович уже показания берёт, доволен, как медведь в ежевике.

— А вы, товарищ Исаев, что не там? — вопрошает завклубом. — Как же наш «Чуланский вестник» без подробностей выйдет, а? Без жара, так сказать? Или ежевика та не вашего сорта?

— Вы когда чучело выставлять будете?— отмахивается Исаев. — Мне фото сделать надо. Неправильныша полиции фотографировать не буду, брак, революция и смех.

— Где брак, целое же, — завклубом недоумённо смотрит на Наташу.

Исаев смеётся:

— Красный платок на голове, белая кофта и синяя юбка. Конфуз, товарищи. Не флаг, намёк. Степан Петровичу сами говорите.

Наташа, хватаясь за голову, убегает, но, споткнувшись на пороге, растягивается всем телом. Исаев вульгарно оценивающе цокает языком.

В дверь заглядывает Вовка Ничего, наш чуланский связной с миром психологии и шаманизма, кивает и как всегда говорит:

— Ничего, не происходит!

Лимонадычматерит и увещевает мужиков не заломить чучело. Ведь могут снова его выбрать, и тогда как минимум год всему посёлку с ним жить.

Удивило чуланцев требование ко всем организациям и обществам предоставить своё чучело на конкурс. Удивило, озадачило, но в итоге обогатило.

Например, в это время на Тресковой улице, дом 9, Гоча Беридзе делал два дела одновременно: выгружал коробки с апельсинами и ругался со своим племянником Тимуром. Тимур уговаривал его сделать чучело и с ним обеспечить проход на ярмарку для их процветающего предприятия. Аргументировал, что это позволит им лучше ассимилироваться на этом воняющим рыбой и скрипящем севере. Тимур в душе был поэт. Гоча не был, совсем, а вот попасть на ярмарку очень хотел, но сейчас слово «ассимилировать» вызывало странные и несвоевременные позывы убежать за магазин, и он ворчал.

В аптеке «Здоров Будь», что в Заячьем переулке, чучело было готово. Но работники и владельцы в лице усталых от боёв за здоровье Чулана четы Ипатовых сделали ошибку многих новичков. Чучело должно было олицетворять мощь аптечного дела, и оно вышло мощным. Сделанное из двух карнизов и воздушного шара, щедро замотанное бинтами, в белом медицинском халате, с большим красным крестом на спине и широко раскинутыми руками-палками оно стало жутким и просто не выносимым, ни в дверь, ни в окно. Грусти творцам добавила зашедшая учительница русского языка и литературы Люда Алёшина. Испугавшись, учитель года вначале заорала чайкой, теперь же материла вороной, смачно, как могут только филологи и одесситы. Призванная на совет Наташенька неинтеллигентно хрюкнула, не смогла ничего посоветовать и ушла. Забегал клянчить мелочь Вовка, как всегда, и на всёответил: «Ничего не происходит». И шустро удрал.

Бурлит наш Чулан, всё двигается и звучит.

У остановки «Сельпо» сигналит школьный автобус, собирая бабушек на клубный хор. Гудок необычайно торжественен и строг, идём, мол, бабоньки, на хор. Хор «Голоса земли» — ещё одно увлечение Лимонадыча. Самолично оббежал он всех бабушек, каждой вручил приглашение, в народе, правда, тут жесардонически прозванное повесткой. Увещевал и балагурил. Теперь на завалинке споры только про репертуар, забыты маленькие пенсии, сантехника и политика. Все поют.

По улице Красной тоже гуляет творческий ветер. У пожарной части ярко, до слепоты, блестит медной, натёртой пастой ГОИ, каской чучело пожарное. Под ним, гордым и ярким — межведомственный скандал. Начальник части Владимиров против бухгалтера Багульнина.

Коллектив делает ставки и материт просящего закурить Вовку Ничего. Причина конфликта — эта самая каска, её бухгалтер из Крыма привёз и в музей части определил под стекло, и инвентарный номер написал. Теперь вот защищает, обзывает всех варварами и вестготами. Дебет против эстетики. Грозит накляузничать самому Пикулю, привычен. Смешной он, вместе с супругой организовал театральную студию. И три года уже требуют от зав. клубом выделить им отдельное помещение.

Чуланский острый на язык народ их нафталиновое и самовлюблённое творчество кроме как Багульником против театра и не называет. Народ как слышит, так и переделывает, что взять, что дать. Тёмные души, сущие потёмки.

И катится, катится колесо подготовки дальше по улицам. Даже грязь, уставшую от себя и от проклятий чуланцев, делает родным сердцу и песне чернозёмом. Вселяет смутную надежду во что-то глубинное.

В школьном дворе весёлый гомон. Конкурс на лучший рисунок прошлогоднего чучела. Викторина и бег в мешках. Победитель будет защищать честь школы завтра на ярмарке наравне со взрослыми. Там мешки обещали новые выдать. А пока — ну, потерпим, ребята, прыгаем и дышим ртом!

Рядом за забором электрики братья Максимовы, чертыхаясь, украшают столбы блеклыми и похожими на листы отрывного календаря флажками-растяжками. Надо успеть. Падают, ругаются, и идут за «керосином». В небо без керосина нельзя.

Обо всём и не рассказать, заглянем ещё только на площадь.

Ярмарочная площадь тихо подметается маленьким дворником Пашей, метёт он аккуратно. Так же тихонько и как-то любовно разговаривает он с метлой и асфальтом. «Щёкотно тебе, знаю, щёкотно. Так ты смейся, смейся ты, площадь, тебе можно».

Прилавки подкрашены, подсыхают, всюду развешаны ленты и шары. В центре — хитроумная огромная печь для блинов, гордость мэра, уже прозванная «мэрской буржуйкой». Сбоку у ворот — площадка для выборов. Белеют пустые крестовины, и холодно от них как-то.

Полукругом — урны для голосования, яркие и похожие на разноцветные ульи. Прилетят завтра чуланцы, погуляют по ярмарке. Деловито наторгуются, обретут радости праздничной жизни, а после и проголосуют.

Но утро в Чулане пошло совсем не по линии партии. Развлечения начались затемно и далеко от центральной площади, прямо в небе. В пять часов четырнадцать минут что-то засверкало, после взорвалось не менее торжественно и без всякого официального разрешения и рекламы навернулось где-то за куцым от вырубок лесом. Всем привет.

Свидетелей сего небесного зрелища над посёлком случилось только трое.

Первый из них был старший из братьев Максимовых. Он возвращался из гостей и горланил песню частично собственного сочинения, но, по большому счёту, позаимствованную из любимого им КВН:

— У губ твоих селёдки,

селёдки вкус,

пусть водки вкус укажет

дорогу, пусть.

Вот этот, в сущности, наивный плагиатор и пострадал больше всего. Увидев вспышку и заорав дурным козлом: «Воздух!», он нырнул в канаву слева от дороги, где приземлился и залёг прямо на куче прошлогодних веток.

К чести его стоит сказать, что, подождав всего пять минут, он выбрался на дорогу.

Отряхнувшись, «певец» сменил маршрут и пошёл, уже молча, прямо к дому отца Андрея. Вели его твёрдое желание и логика перепившего человека. Он желал понять, что там в небе за скандал, и кто ответит за испорченные канавой штаны.

Как стало известно позже, отец Андрей объяснять, что-либо пииту отказался, сказав только, что в дела небесные простым электрикам без правильного заземления и соответственного диплома лучше не соваться. Так же отсмеявшись своим легким, таким любимым у его прихожанок смехом, он добавил, что если кто любопытен, то пусть страждущий спросит у Сурдина. Адрес этого всезнайки не дал. Дал щётку.

Вторым свидетелем была чудная старушка Нина Митрофанова. Бывшая доярка, она привыкла вставать рано. Увидев вспышку и потрогав задрожавшее во время взрыва окно, она только загадочно сказала: «Дождалась», перекрестилась и пошла, заварить чай.

Основным же очевидцем явления стала наш чуланный почтальон Зоя Собакина. Мужественно усидев на своём ржавом и плачущем велосипеде, Зоя стала единственным зрителем этого шоу от начала и до конца.

Определив на глаз траекторию приземления небесного тела и закусив губу, устремилась Зойка к своей минуте славы.

Пара фактов об этой энергичной разносчице слов, печатных и не очень. Была замужем два раза, входили в отношения оба мужа, что называется, «безусыми юнцами», а выходили матёрыми алиментщиками, слегка склонными к насилию. Детки растут как по заказу, мальчишка ворует мелочь, девочка — самовлюблённая принцесса. Грустная чуланская быль-пыль.

По забавному стечению обстоятельств, трибуной для запыхавшейся Зои стали ступеньки закрытого бара «Вера» на улице Заболотного.

Слушают поселковые, переглядываются, хлюпают ботиночки в грязи.

Прыг, Зоинька, прыг, и дело пошло.

Первыми заволновались предприимчивые Песлюдовы: переглянулись и быстро засеменили в сторону ветхозаветных гаражей. Народ заулыбался, зашушукал: пошли заводить свою «Сирену». Легенда то ли польского, то ли украинского автопрома, их «Нелька», не смотря на заботу хозяев и данное ими гордое имя, ломается на наших дорогах как обычный перекрашенный ВАЗ с прицепом.

И закрутилось. В один миг утро стало деловым и очень мечтательным, «залихорадил» почти весь посёлок.

Утро деловито организовывало людей по группам, выдавало им лопаты и прочую утварь. Утро сажало их в машины всех доступных формаций. Даже пару облезлых тракторов вывело из зимней спячки. И направило этот пёстрый поток в лес. На старую грунтовую дорогу в сторону Кривошевичей, и дальше в чащу.

Поехали не все, кое-кого не взяли, и они страшно ругались. Иные плакали.

Но, конечно, были те, кто не поддался этому магнетическому порыву и в голос смеялся над суетой, да крутил пальцем у виска извечным знаком, показывающим неточность выбора жизненных целей.Лица поехавших были светлы надеждой и азартом, как при оглашении результатов лотереи.

А вот у ярмарки и выборов дела пошли наперекосяк, и дальше как-то вбок.

Ночью в клубе окончательно протекла крыша. И уже не капли, а целая волна воды, неудержимая, как десятиклассница на дискотеке, рванула ночью на звук, то есть залила почти всю звуковую технику. Не помогло даже то, что Рома, пусть и неаккуратно, но в два слоя, затянул потолок таки привезенным чертовым сельповским полиэтиленом. Пролило на славу. Брр, плывём отсюда.

Сонный скрип, сочные чертыханья, и открылись ярмарочные ворота.

Всяк по-разному был готов, но торговец — всегда торговец. Лих, как клоп, а уж надеждой на светлое будущее затмевает любого священника.

Побежали люди по местам. Один коробки в руках несёт, другой гордо рохлю тянет, свысока своего невеликого на других поглядывает. Смех и ругань мы подносим людям. Расставляют да оформляют, кто суетливо, кто вдумчиво, неспешно, и все ревниво на других совсем не смотрят. Весы да ругань.

У каждого прилавка своё чучело выставляется. У кого чучелко маленькое, на прилавке стоит, у другого большое, рядом. У иного к крыше прилаживается. Простенькие, милые, яркие, неуклюжие и весьма страшненькие, словом разные.

Всем известно, скоро комиссия. Пойдёт тройка, документы проверит и досмотрит. А если кто без чучела затесался, — вон. В прошлом году был прецедент: приехали на ярмарку гастролеры важные. Валенками да молью торговать собрались. Их предупредили, они отмахнулись. Закон чучела строг, не пустили. Не поняли, дурни, ни культуры нашей, ни политики торговли. Да и, правда, зачем нам эти валенки в марте?

Оставим на время мастеров наценки и обвеса.

Вернёмся в клуб.

Соответствуя неписаному закону, «культурные» люди о проблемах говорят шёпотом, а громогласных расстреливают на месте взглядом и душат мёртвым, как газ, игнорированием. Спасибо классику, рассказал.

Утро на территории клуба было мутным и кислым, как чайный гриб.

Скрипят на ветру боковые ворота, молодёжь из «не поехавших» грузит старую во всех смыслах звуковую аппаратуру в тяжко поскрипывающую «газель». Хорошо, что старый аппарат школе не отдали, теперь пригодится.

Остальная пестрая компания снаружи и внутри суетится, но вяло, в полноги.

Дима и Рома, слегка пахнущие вчерашним отдыхом, вынесли во двор уже третье чучело, не забывая про почтение и аккуратность. Пока отдыхают и ждут очереди на погрузку. Дима сосредоточенно зажигает спички и тушит их в луже.

На крыльце клуба Лимонадыч, мучимый личным и общим недосыпом и бухгалтером Багульниным, держит по телефону связь с мэром, да вполглаза наблюдает за Димой.

— Дима, бросай со спичками баловаться, я тебе пакет карбида подарю, — отвлекается завклубом.

Непонятно, зачем приплёлся в такую рань наш всегда мечтательный гармонист Аркаша. Он закуривает как-то дежурно и внезапно начинает наигрывать французский вальс.

Ложечка сахара в эту кислую среду.

В окно показалась Наташка, из-за её плеча улыбаются художницы.

Лимонадыч махнул рукой и в «газель» полез, поехали.

Не запуск в космос конечно, но что-то отвалилось, и все чуть-чуть, но воодушевились.

Только Рома, наш большой добряк Рома, тусклый от учиненного директором выговора, вдруг встал, выпрямился, зажмурил глаза и как-то нутренно хохотнул. Как-то зябко и совсем жутко.

Прочь отсюда, на ярмарку, на площадь.

Про такую ярмарку и выборы в Чулане лучше всего мог промолчать А. Ширвиндт. Промолчать, пыхнуть трубкой и купить, скажем... веничек для бани, и будьте здоровы. Великий человек. Умеет молчать, у нас задача другая.

Очень медленно, как жировой грим с актёров, но сползала-таки с торговцев надежда на весеннюю прибыль. Подумали, да на всякий случай прицепились к Степану Петровичу с требованием вернуть людей из леса.

Очень разозлили жука погонного: «Как? Что я их, расстреливать или сажать буду? За что? Что на выборы не явились? Идите... к мэру!»

Не пошли, зачем? Он, конечно, мэр, но тоже из своих, из убыточных.

У своей «буржуйки» ветра нагоняет, с тёщей и женой ругается и тоже над убытками плачет. Жалеет и внутри даже стыдится, что чудо-печь не на балансе посёлка стоит, сам купил, сам и убытки считай. Грустят все.

Вон у аптекарей Ипатовых и корень женьшеня неприлично вянет и гербалайф, чёрти в какой пыли найденный и тихонечко под зубные пасты засунутый, пропадает, нет барыша. А так надеялись, так рисковали. Даже рекламный ход придумали: купи на тысячурублей и получи в подарок календарь или баночку гербалайф. Потешный сувенир из прошлого века.

Напротив аптекарского — прилавок, как будто целиком из веток состоящий. Застава партизан, не меньше. Сбоку шелестит чудное чучело. Это Лапаев — лесной бизнесмен, первый раз участвует в ярмарке. Фирма вяжет те самыевеники, купите парочку?

Все продавцы потешаются с его чучела, сотворенного из соломы и веток. Материал не оригинален, но наличествует борода... Неожиданная такая Зима. Евро-виденье в Чулане, потеха...

Потеха или нет, но и, правда, скоро выбирать самое главное чучело. Каким оно будет, чучело этого года? Какое выберут? И как выборы проводить, нет избирателей. В лес ушли.

Не сразу, но осознали ярмарочные: всё зря. Уже и ругань пошла, мол, предали. Поняли: полгода подготовки и мечтаний впустую. Ушёл табор, так сказать, в лес. Пуст рынок, не с кем поторговаться и не с кем поругаться. Пусты кошельки и ярмарочные проулки и тупички. Лишь продавцы из-за прилавков меж собой грызутся. Собачник, да и только. Впору завыть.

Ждали, отрывали календарь, но вот случился пустой лист. Чудо. Как же теперь его переживём?

Лимонадыч по приезду излучал такую натужную радость, что, казалось, тронь, и пуговицы отлетят.

Наскоро обсудив с мэром, постановили к четырнадцати часам выборы закончить. Подсчитать и, как обычно, на горелой поляне над Белой пристанью торжественно, ну, или как получится, сжечь. Про предателей — ни слова.

А ярмарка — на самотёк. Пашка-дворник потом закроет на замок.

Единственное счастливое лицо, не потрескивающее от усилий, веселится, — Вовка Ничего.

По старому тихому правилу Вовку одаривал какой-нибудь мелочёвкой каждый торговец, веря, что к удаче.

Вот и носится счастливый Ничего в погонах из тополиной коры, бренча ситечками и ложками да сияя блёснами на панаме.

Пасечник Шибанов вручил Вовке банку мёда и, подмигивая коллегам, потребовал расписаться: для отчётности. Вовка кивнул, важно подошёл к юмористу и расписался. «В Ничего». Вот так, без точки. Расписался и веселым, бренчащим вихрем понесся дальше.

Похоже, шутники впервые осознали, что не вся жизнь — шуточка, иногда и хеппенинг.

Странный ребус жизни: популярны такие люди, как Лимонадыч, очень популярны, а нужны такие, как Вовка Ничего.

К половине второго самодеятельность кончилась. Последними зачехлили инструменты ребята из ансамбля «Вельвет-гусли». Поселковая гордость. Оригинальный вид и звук. Немногочисленные злые языки, правда, шипят, что Пикуль и эту идею, так сказать, подсмотрел. Ну да простим. Блюз ведь тоже — земля африканская, да зерна британские. Как ни муторно, но пора выбрать Зиму года, а остальные весело да под хор сжечь.

На подсчёт шли как в ГИБДД, было неловко, и вид комиссия имела смущенный и какой-то малобюджетный. Прогноз не сбылся, уняли дрожь, и голосование состоялось. Помощь пришла с дороги. Несколько бригад дорожников устроили себе выходной и приехали на ярмарку. Такой вот почти официальный визит.

Соскучившиеся до культуры, они попались бдительной Наташе. Очарованные её торпедным напором, парни выслушали её, взяли бумажки и быстро проголосовали.

Начали таинство подсчёта. Дима с Лимонадычем сдернули печать и, наклонившись, ударились головами над первой урной.

Дуновение интриги, загадка.

Но это, это уже чересчур. Дорожники, стремясь быстрее отвязаться от слишком бодрых менеджеров культуры, запихнули все так называемые бюллетени в ближайшую к ним урну.

География решает судьбу культа и эстетику жизни. Барабанная дробь, и...

Победило прошлогоднее чучело Зимы, внештатная ситуация. Теперь снова сказки, рисунки, прочие радости околосказочного чуланного доп.образования. Но все это, с привкусом прошлого года.

Зав. клубом командует: «Всё!»

Сложить мешки и стулья. Звук отключить. Всё на базу. Прошлогоднее — туда же.

Чучела проигравшие перенести и подготовить к сожжению.

Чучелки ярмарочные, кто хочет, пусть несёт на место сам.

С пожарного снять каску и отдать Багульнину.

Через два часа быть готовыми.

Хору бабушек занять позицию ко времени.

Про уехавших не думать.

Сумасшествие отменить, всё по протоколу.

Не останавливаться, а то уснём.

Ничего, не до тебя, отстань!

На горелой поляне всё подготовлено и тихо ждёт следующего часа.

Шелестят и поскрипывают чучела.

Первым поставлено чучело Зимы школьное, можно сказать, наш Кетер: оно сплошь бумажное, в клеточку, пестрит красными двойками.

Справа аккуратное библиотечное, за ним многострадальная аптекарская мумия, замыкает колонну гордое пожарное.

Левая колонна внушает серьёзность: первым поскрипывает чучело Рыбного завода — сплошь сети и тина, второе — «перевертыш» полиции, и завершает нечто аккуратное, даже в пиджаке. Это мэрия, вняв убеждениям Лимонадыча, так сказать, сотворила то, с чем им хотелось попрощаться.

А вот в центральной колонне недобор: после «школьной зимы» — пустое место.

Это пасечники, что называется, «дотянули».

Привезли своё творение в клуб только вчера, и Лимонадыч наотрез отказался выставлять, сказав: «Пчёлы и так гибнут, сжигать ещё одну нельзя, и точка. И вообще, пчела — это один из символов весны».

От того колонна выглядит сиротливо: школьное, какой-то ящик, яркая, как цыганка, Зима от Сельпо и симпатичное, но скучное чучело от турбазы «Рассвет».

Между крестовинами прокопаны канавки, в них уложено сено и щедро пролито бензином. Вокруг лента ограждения.

Слева хоровой подиум: на нём всё чинно и в кокошниках. Кто-то из «голосов земли» тихонько шуршит партитурой, кое-кто вяжет, и все ждут команды «давай».

Справа дежурит наш пожарный расчёт. Рядом с ними корреспондент Исаев уныло настраивает свой допотопный Никон.

Между хором и расчётом мечется вездесущий Вовка и твердит своё вечное: «Ничего не происходит».

Выговаривая в этот раз всю, как обзывают его речь люди, «шифровку».

Зрительские места почти пусты, чисты и унылы, как прилавки в кризис, трое детей и пятеро взрослых не в счёт. Да, ещё наш клубный отряд: восемь усталых тел.

Ждать стало невыносимо тяжело, пора проститься с зимой. Хмурый Лимонадыч кивает Диме и Роме.

И началось: парни переглянулись и синхронно подожгли сено. Вот только Дима отошёл, а Рома...

Рома уверенно перешагивает полосу огня, идёт и садится на ящик. Зажмурил глаза, сжался, и в нарастающем треске зажимает указательными пальцами уши.

Немая сцена, все замерли.

Только в хоре одна из наших бабушек поняв, что их солистка не смотрит, толкнула вяжущую подругу локтем и...

Солист на то и солист: одним движением она кладёт спицы и без перехода заводит :

— По крыши снег село занёс,

И верится, не верится,

Что проводы зимы всерьёз,

— Ох, когда на улице мороз, когда на улице мороз, куделью вьёт метелица, — подхватила, ошалев, часть «голосов земли».

На второй строчке, прерывая сюрреализм и общий глубокий ступор от происходящего, двое пожарных бросились к Роме. Водитель полез за кошмой.

Неожиданно на пути спасателей возник Вовка, вопящий своё «Ничего». Отбиваясь от его сумасшедших попыток доказать право оскорблённой личности на, так сказать, самосожжение, разбили бедолаге нос. Наташа визжит. Лимонадыч опёрся на столб и трясётся, что-то говорит, но слов не разобрать. Дима сел на землю.

Пара зрителей вначале спрыгнула спасать, но увидели, что уже не надо, наконец, сообразили позвонить в больницу. Молодёжь снимает видео. Вытащили Рому, как позже выяснится, с минимальными ожогами.

Но это позже, много чего позже... Узнают, что преданный Рома накопил обиду, и Лимонадыч прилюдно извинится. Что Лазаря Александровича таки посадят за махинации с недвижимостью и откаты. Осенью наш мэр разведётся с женой, а по весне утонет. Что люди вернутся из леса не без приключений, но без добычи. Что выборы чучела проведут ещё пару раз, но потом как-то разом станет всё равно, и перестанут. И много разного ещё произойдёт. Сейчас вытащили Рому и в больницу повезли.

А утром по дороге брёл Вовка, грязный и в крови. Он всё твердил своё глупое и постоянное «Ничего не происходит, ничего». Его в больницу не забрали.