Белый ворон

С первыми отблесками солнца деревня заволоклась сизым дымом: казалось, будто сама земля стонала от утраты. За околицей, у старой ивы, разожгли погребальный костёр — не простой, а тот, что полагался утонувшим. Сухие берёзовые поленья потрескивали, выдыхая аромат смолы и горькой полыни. Ветер гнал искры к реке, будто возвращал их туда, откуда тело Милоша вынесли накануне.

Милена стояла чуть поодаль от костра, не смотря на спокойное лицо жениха. Пальцы дрожали, сжимая кончик чёрного платка. Она не плакала. Слёзы будто высохли ещё той ночью, когда по деревне разнеслось страшное слово: утонул. Теперь оставалась только пустота — вязкая, как ил, затянувший его под воду.

Женщины тянули причитания: протяжные, надрывные, словно разрывающие пространство между миром живых и тем, куда уходят души.

— Не тебе, миленький, в землю лечь, не тебе под кровлю сырую... — шумела старая Явдоха, шурша бусами и тряся головой. — Не по доброй воле вода тебя взяла...

Соседи переговаривались шёпотом, будто сами боялись произнести вслух свои мысли:

— Говорят, русалки звали.
— Или водник рассердился… Забрал взамен за обет.
— А может, сам хотел? Мало ли что у мужчины на сердце.

Милена слышала каждое слово, и сотня иголок вонзалась в грудь. Хотел? Он? Милош, который строил новый дом, говорил о будущих детях, о яблоневом саде, где "будем пить чай на закате". Он, что вчера держал её за руку у берега, обещая быть рядом до старости? Она стиснула зубы. Любая попытка думать об этом казалась предательством памяти, но мысль, как сорняк, вновь пробивалась сквозь землю: почему он был у реки один?

Отец Милоша стоял как вытесанный из камня, не двигаясь. Мать качалась взад-вперёд, прижимая к груди меховую шаль — ту самую, что подарила сыну на помолвку. Никто не утешал её: слова тут были пусты. Староста поднял руку, призывая к тишине. Голос его был хриплым:

— Мы возвращаем тело, но не судьбу. Душа его пусть найдёт путь по тропам Велеса. Да хранят его Дольные силы, а живым — помнить и не рвать мосты с миром, что нам дан.

При имени Велеса несколько старух перекрестились — не церковным крестом, а быстрым жестом от сглаза, будто боялись, что бог-проводник мёртвых услышит лишнее. Милена не шевельнулась. Её взгляд был прикован к пламени, к тому, как огонь медленно подкрадывался к рукаву рубахи Милоша. Пламя колебалось, будто сомневаясь, имеет ли оно право. В груди поднялась тихая, тугая мысль: если Велес забрал, значит ли это, что Бог дозволил?

Костёр вспыхнул ярче, осветив лица. Жар ударил в кожу, как пощёчина. И внутри что-то дрогнуло — не горе, а злость на судьбу, на реку, на тихий шелест тростника, что слышался в той последней ночи.

— Почему ты ушёл? — прошептала она так тихо, что даже ветер не уловил бы слов. — Почему Бог забрал тебя, если мы только начали жить?

Ответа не было. Только треск дров и слабый запах горящих венков, сложенных подле костра — свадебных, ещё не успевших увянуть.

Когда огонь взвился выше, мужчины начали медленно поднимать носилки, чтобы подать их к костру. Дерево скрипело, будто само сопротивлялось, и Милена невольно сделала шаг вперёд — так резко, что несколько женщин обернулись, испуганно шепнув:

— Держите её…
— Молчи, девонька… не надо.

Но Милена уже не слышала. Её тянуло вперёд, как будто между нею и телом натянули невидимую нить. Она подошла почти вплотную и остановилась лишь тогда, когда жар ударил в лицо так сильно, что глаза защипало. Тело Милоша лежало спокойно, он был словно спящий. Волосы, когда-то пахнувшие речной мятой и дымом от костров, теперь были тусклы и слиплись от воды. На виске темнел след — не рана, а будто удар, оставленный чем-то тяжёлым. Нагляднее любых слов.

— Его схватили… — мелькнуло в сознании. — Кто? Или что?

Она подавила дрожь. Милена подняла руку, будто хотела коснуться его щеки, но жар обжёг кожу до покалывания. Пришлось отдёрнуть ладонь, и от этого жеста внутри что-то оборвалось. Взгляд заслезился, не от слёз — от бессилия. Она прошептала, почти не разжимая губ:

— Я должна была быть рядом.

Сзади послышался осторожный голос:

— Милена… — мать Милоша подошла, опираясь на руку старосты. — Оставь. Ты и так рядом. Всегда была.

Слова негромкие, добрые, но в них звучала укоренившаяся, стариковская мудрость: жизнь не держит тех, кому не суждено остаться. Милена опустила голову, не в силах ответить. Какой "судьбой" можно оправдать смерть человека, который ещё вчера смеялся под окном, кидая ей яблоки из сада? Староста поднял руку, давая знак.

— Пора, — произнёс он, хрипло и тяжело. — Не задерживайте путь души.

Двое мужчин шагнули вперёд, чтобы подать носилки ближе к костру. Милена инстинктивно сделала движение, словно хотела заслонить Милоша собой.

— Подождите! — голос сорвался.

Мужчины застынули, переглянувшись. Староста устало вздохнул:

— Девка… пусть огонь заберёт, как положено. Иначе душа его будет блуждать.

Милена медленно перевела дыхание, пытаясь вернуть себе голос. Она знала обряд — знала, что для утонувших тело должно быть отдано огню, а пепел развеян над рекой, чтобы вода признала свою жертву. Если нарушить порядок, душа останется между мирами, не найдя тропы Велеса. Но знание не облегчало боль. Она лишь спросила шёпотом, без вызова, но с отчаянной искренностью:

— А если он не хотел уходить?

Староста посмотрел на неё так, словно впервые увидел не невесту, а женщину, потерявшую половину сердца.

— Тогда больше никто ему не поможет, кроме тебя. Но путь этот… не для живых.

Слова осели в сознании тяжёлыми камнями. Не для живых. Но если никто, кроме неё… то кто, если не она? Огонь вновь треснул — громко, будто в ответ. Милоша подали к костру. Пламя лизнуло край погребальной ткани. На миг ей показалось, что его пальцы дрогнули, словно пытаясь удержать мир, который ускользал.

Милена больше не пыталась сдерживать дыхание. Грудь сдавило, как если бы сама река захлестнула изнутри. Не крик, не истерика — тишина, такая плотная, что слова умерли, не родившись. И в душе родилось решение — ещё не оформленное и не осознанное, но неизбежное, как течение воды: если тропа мёртвых существует, она найдёт её. Пусть даже сама перестанет быть живой.