Берег Дервиша

Рыбалка в предгрозовую жару намного эффективней сауны. Особенно если к телу липнет хоть минимум минимум одежды, а прическа в той стадии, когда хочется оторвать ее вместе со скальпом и подарить на счастье проходящему мимо индейцу.

Рыбалка в жару — это разврат и умерщвление плоти, комфорт и аскеза. Противоречия поднимают ее до уровня священного ритуала.

Мне говорят, что я ищу высший смысл там, где его нет. Говорят — и умирают от бессмысленности своего существования.

А я иду на рыбалку, и если в тот день зарытая в прибрежный песок водка не делает попыток вскипеть, запиваю ею свое краткое счастье.

Рыба, надо сказать, в жару не клюет. Рыбы в жару даже не видно, хотя вода в нашей реке прозрачная и обильно населена тварями, многообразие форм и обличий которых делает честь эволюции. Но я остался бы непонятым, хвастаясь, скажем, удачно зачерпнутым жуком-водолюбом, или цветком роголистника. Их стихия — это другой берег бытия, сон, из выдернув из которого чудо в реальность, можно убить его, или, в лучшем случае, лишить непредсказуемости: рыба дома в аквариуме — совсем не та рыба, которая с риском для жизни объедает нашу наживку.

Поэтому я никогда не настаиваю на итогах своих ритуалов, а когда в мареве болотистых берегов кончается кислород, раздеваюсь и плыву в сторону Северного Ледовитого Океана.

Я не люблю пляжи, санатории и другие густо населенные телами места — но отнюдь не по причине мизантропии. Я люблю людей. И, чем дальше они, тем в больший экстаз я впадаю.

Кого моя любовь обижает, говорят, что я стесняюсь раздеваться на людях.

Потому что рельеф мускулатуры у меня скуден, а жира нет вовсе.

Врут. Кости-то у меня расположены правильно, а для философа этого вполне достаточно. Ему ведь даже мозгов не нужно.

*

Воды нашей реки ни во что холодное не впадают, и, доплыв до противоположного берега, я увидел не снег и торосы, а двух парней и старый бежевый «форд», на капоте у которого они обедали бутербродами.

— Как водичка? — крикнул мне тот, что поменьше.

— Зашибись, — отвечал я. Вообще-то я не очень люблю жаргон, но никогда не стесняюсь грубо выражать радость.

— Заходи выпить, — продолжил тот, что поменьше.

Я и на своем берегу уже неплохо выпил, однако симмертия ритуала не портит, и я вылез.

— Его Дервиш зовут, — представил мелкий своего длинного молчаливого друга. — А меня Гена.

— Бубубу, — отрекомендовался я с набитым ртом, лихо изобразив экспрессию бутербродом; потом проглотил, — живу в подвале, не желая быть разорванным одичавшими собаками, и каждую весну страдаю кровотечением из-под ногтей. Однажды видел депутата, блюющего в урну.

Дервиш вдруг улыбнулся. Именно вдруг — я не ожидал, что он это сделает. Его отличало породистое лицо, на котором сильно задержалась молодость, и бедная одежда — драные шорты из обрезанных джинсов двадцатилетней давности.

Возможно, он с удовольствием посмотрел бы на депутата, блюющего в урну.

А Генка просто заржал, давясь и кашляя. Он был из тех шустрых и лохматых людей, которые передвигаются бегом даже на эшафот.

Мы сдвинули бокалы и выпили.

— Я видел тут цаплю, — сказал Дервиш. — В прошлом году. И тетерева.

— Ты охотник?

— Я слишком ленив, но когда на рассвете с болота доносятся выстрелы, когда собака, которой у меня нет, мерещится мне в кустах — я сожалею о своей лени.

— Такому человеку я не осмелился бы сказать банальность даже черт знает после какого стакана, — признался я. — Хотя лень — это плохо… Вот я, например, рыбак.

Тут они засмеялись оба, но я не очень понял почему.

— Бля, — вскорости сказал Гена. — Жарища. Купаться идем?

Мы сидели, а стоящий Дервиш к тому времени засмотрелся куда-то в небо, одновременно пытаясь пристроить опустевший бокал мне на голову. Понимая, что это он не нарочно, я терпеливо молчал.

— Ой, извини, — радостно сказал он, оглянувшись. — У меня в голове иногда смещаются координаты и ценности.

Я посмотрел на него снизу вверх. Я не обижался, хоть он и врал — не было у него ни координат, ни ценностей. Как и у всякого короля, рожденного в некоролевское время.

Но я уже сидел вне времени, и, глядя, как Дервиш выныривает на изрядном расстоянии от нас, не видел ни малейшего изъяна в его сложении и речи, хоть и знал, что таковые есть — я видел, что заглянул в другую стихию, что дышу под водой и счастлив, как всякий идеальный подданный, нашедший своего короля.

И Дервиш, мне казалось, этим не удивлен.

…Солнце скользило за горизонт, цепляясь покрасневшими лучами за обгоревшие плечи. В голове вертелась цитата из сонника: «уезжать, умирать, упаковываться» — перечень понятий, которым мой мозг упрямо приписывал тождество.

Гена залез в машину. Они уезжали.

— Я тоже видел цаплю, — вспомнил я, пожимая руку Дервишу. — В прошлом году.

Он посмотрел мне в глаза и уже в который раз улыбнулся — мне показалось, что у него снова возникла причина сожалеть о своей лени.

Ритуал завершился, и теперь я знал, как менять стихии вокруг предметов, как выдергивать предметы из сна. Но это знание парализовало меня. Я не мог, ведь это был другой берег. Берег Дервиша.