Берегини

Расплетали девице русу косоньку,

Да вплетали в волосы алую ленточку.

Ты не плачь, красавица, по подруженькам.

Не горюй, голубушка, по роду-племени.

Да взгляни ты на красно-солнышко,

Да загадай-ка добро сородичам.

Да как не горевать-то, когда жить осталось всего-то до полуночи? И всё, что осталось, слушать —плач да причитания подруженек, да самой причитать батюшке с матушкой?

Семидецу назад жила, да не тужила. Плела венки любимому из цветов полевых. Подсобляла во всём матушке. Во всём слушалась батюшку. Хороводы водила с подруженьками, да мечтала, как и все, жизнь прожить под солнышком, пусть и трудную, но счастливую.

Да судьбу, видать, не обманешь светлыми думами. Враз отняли мечты и стремления, возложили тяжелую ношу на плечи девичьи. Даже имя, при рождении данное, не оставили. Нарекли горемычную, Берегинею.

Есть у племени нашего тайна страшная. Тайна страшная, да ярмо тяжелое. Про неё наши деды сказку сказывали. Мы, дети малые, слушали, да заслушивались. Но хоть на веру и принимали, да не ведали, что нам выпадет платить кровавую дань.

Есть под Святилищем дверь запечатанная.

Предками завещено, да передано, как печать обновить, чтобы древнее зло на волю не вырвалось.

В полвека раз грань истончается, печать стирается, дверь отворяется. В полвека раз девица чистая ведунами избирается во невесты мертвецу, своей молитвой и жертвой вновь дверь заговаривая, жениха своего во тьме запечатывая.

Ту, на кого укажут перстом за семидецу до дня летнего Солнцестояния, отведут в терем без окон, без дверей. С тех самых пор не будет у нее больше ни имени, ни родных, ни иной судьбы, кроме как слова заветные выучить, да жизнью своей уберечь сородичей от тьмы и погибели.

Семь дней, семь ночей ей молиться, да пост держать. Лишь перед самой свадебкой дозволят с родными и солнцем проститься. Ей же надлежит принять свою судьбу со смирением, да набраться в душе храбрости, чтобы не позабыть слова заветные, когда суженного своего встретит.

Так деды и сказывали. Что из века в век девицы исполняют свой долг перед племенем. И наутро, лишь пропоют петухи, как заходят ведуны в то Святилище, да хоронят мертвую девицу в заготовленный за ночь гроб, да там и оставляют, ибо негоже мужа с женой разлучать.

Сидит Берегиня на большом застолье в честь своей свадебки. В русу косу вплетены алые ленточки. На голове кокошник, бисером да нитками расшитый. Сама в платье свадебное, своими руками сшитое, ряжена. А поверх лица саван белый накинут. Видит родных и подруженек лишь через белую дымку. Не жива она уже, да не мертвая. Одна ей дорога – под ликом луны, по серебряной дорожке из света идти во тьму к своему суженому.

***

Сидит девице во светлице возле окошка. Руки белые в складки подвенечного платья запрятала. Чтобы не видели люди сжатых кулаков. Глаза тёмные в пол опустила. Чтобы не видели люди, что нет в них слёз. Гордыню свою и страхи за молчанием спрятала. Пусты слова подневольной девицы для людей.

В тугую косу вплели алую ленточку. На голову приладили расшитый кокошник. Покрыли голову белым саваном.

Никто не выл и не плакал по девице. Никто не причитывал по горемычной. Лишь стращали, да запугивали, чтобы была покладиста.

Не было в глазах девичьих горьких слёз. Все слёзы давно повыплакала. Не видно под платьем синяков, да ран. Да на сердце раны были свежие.

Не по своей красе, не по жизни раны ныли.

По своим родичам, да по своим подруженькам.

Не по тому душа воспротивилась, что отдают нелюбимому.

Потому гнев в глазах горел, что любимый, да вместе с родичами, на сырой земле лежит, червями, да диким зверьём съедаемый.

Всё что было – отняли. Всё о чём мечталось – огнём выжжено. Все, кто был дорог – кровью истекли до смерти.

Нет у неё больше имени, данной родителями при рождении.

Слыхала некогда девица сказочку. Сказочку страшную, да правдивую.

Никак не ведала девица, не ведали и её родичи, что нарекут её люди, силой замуж ведущие, никем иным как Берегинею.

***

Закончился пир да празднование. Лишь громче стали причитания.

Увели Берегиню батюшка с матушкой в последний путь по серебряной дорожке, лишь луной и звёздами освещаемой.

Вот уж смолки за спинами голоса людские.

Вот уж и не слышно в лесу ни зверья, ни птиц.

Темна эта ночка не по-привычному. Издревле в эту ночь девицы, да молодцы песни пели, да через костёр скакали весело. В эту ночь водяницы, да лешие выходили из болот, да из чащи, да смотрели за играми людскими. Могли и сами человеком прикинуться, да только через костёр прыгнуть не решились бы. Да и те сегодня сидели по норам, да трясинам, на крест над Святилищем поглядывая.

Никто кроме самых близких родных не шёл вместе с девицей.

Все живые затаилися рядом с огнём. Но и нелюди не стали бы мешать Берегине идти к суженому.

Как же сердце колотится! Как же душа плачет! Как слёзы льются, дорогу видеть мешают.

Хорошо, что родные ведут за руку. Иначе б уже спотынулась бы, да и расшиблась о камень.

И вот перед девицей Святилище. Батюшка с матушкой перекрестилися, и трижды поклонилися, прежде чем зайти.

И открылась дверь.

***

Не удержалась невеста от удивленного восклика.

Стояла пред Берегиней девица. Как и она сама, в подвенечное платье, да в саван наряженная.

И держали ту девицу под руки никто иной как её, Берегини, возлюбленный, да её Крёстный батюшка.

— Любушка, милая!

Саван с Берегини скинули. Любимые руки её обняли и к сердцу прижали.

Берегиня стоит, не шелохнется. Своему горю не веруя.

— Вы что удумали, глупые? Вы что сотворили, несчастные! – зашептала Берегиня, едва опомнилась.

— Не слушай девку, сын. Веди под руки, бегите в город. Там приютит вас брат мой родимый. Нынче лес, да болото спокойные. К утру уже до большого тракта доедете. Нечего тут сырость разводить, да слова пускать по ветру.

Как не противилась Берегиня, как не плакала, как не молила родных, да любимого, не слушали девицу родичи. Потащили они её под белы рученьки к выходу, избрав для неё иную судьбу, нежели злые сородичи.

— Полно тебе упираться, доченька! Никто не заметит подмены поутру! Неужто ты в сказки веришь глупые? Иль думаешь, коли правда всё, мертвецу будет хоть какая-то разница, чью именно дочь ему в жены отдали?

Всеми правдами и неправдами упиралася Берегиня. Да поди-вывернись из мужских-то рук. Да, видать, её молитвы услышал кто. Будь то дух лесной, али кто ещё, удалось ей на миг выскользнуть, да на колени перед второй Берегиней упасть.

Как упала она перед девицей, так и заговорила слова заветные, бабкой-ведуньей на ухо нашёптанные. Уж не знала Берегиня, с испугали ли, али по какому волшебству, запомнила она их тогда с первого раза.

Вот и эта девица, без движения перед Берегиней стоящая, будто сама уже грань преступившая, запомнила словечко каждое, из уст Берегини сорвавшееся.

Вздёрнули родичи Берегиню на ноги, и потащили её, упирающуюся, к жизни и свету.

Подняла на Берегиню взгляд та девица.

И даже сквозь саван Берегиня увидела, что не другая Берегиня перед ней стоит. А сама Мара глядит из очей той девицы.

Как ни кричала Берегиня, как ни упиралася – да кто послушает глупую девицу?

***

Едва затворилась дверь усыпальницы, как стихли все звуки, кроме биения сердца.

Не думала, не гадала Берегиней наречённая, что под землёй, да без лучика света, сможет хоть что-то разглядеть в усыпальнице.

Уж не держали её руки чужие крепкие. Уж не стращали её речами грубыми. Уж не смотрели на неё глазами жестокими. Чего ей было соблюдать «приличия» перед чудищем неведомым?

Скинула с себя саван девица, да стала его в жгут тугой сворачивать. Уж не сможет отбиться от суженого, так хоть такое оружие в руках придавало ей смелости.

Вот и время подошло к полуночи.

Стали на полу да стенах знаки проявляться волшебные. Стал от них свет исходить серебряный, да тьму вокруг разгонять чёрную.

А вслед за знаками в голове зазвучали слова заветные, из рук смерти девицы вырванной.

Хотели те слова сорваться с уст Берегини, да она сдерживалась.

Боялась речью человеческой мертвеца разбудить раньше времени.

Увидала Берегиней наречённая, что стоит она в большой комнате. По краям у стен сплошь гробами заставленной. А по центру стоял большой гроб каменный, сплошь волшебными знаками увитый.

Как сбежать отсюда? Можно ли спрятаться?

Трепетало сердце девичье в груди словно птица в силки попавшая. Да разумом понимала она, что спасения искать неоткуда.

Не поддавалась дверь тяжелая. Не желала отпускать пленницу.

Не поддавались и крышки гробов с другими невестами.

Быть может, помогут слова заветные? Не зря же веками их девицам сказывали? Быть может, не померли девицы вовсе, а лишь уснули, волшебством сморенные?

Ничем не помочь себе. Ничем не утешиться.

Сколько времени девица маялась? Сколько минут, аль часов изводила себя тщетностью?

Раздалися шорох и треск оглушительный. Обернулась девица на звуки страшные.

Открылась крышка гроба каменного. Когтистыми пальцами, лишь кожей обтянутыми отодвинутая.

Застрял крик в горле девичьем. Ни вдохнуть ей было, не выдохнуть, от испуга смертельного.

Встал следом и мертвец, её суженый. Повел головой непокрытой, волос лишенной. Уставился очами алыми, во тьме огнём горящими на невесту свою. И слово молвил.

Но не поняла речей чуждых девица. Не знала она ни таких слов, ни такого говора.

Ухмыльнулся мертвец губами иссохшими, показав девице клыки острые. Но с места не сдвинулся, будто его что удерживало.

Ждал мертвец. Ждала и девица, по крупицам свою жизнь вспоминающая. Думу думающая, как судьбу свою обмануть.

Стала Берегиня говорить слова заветные. Загорелись вокруг мертвеца знаки волшебные. Да не договорила девица. Смолкла на полуслове, до конца обряд не доводя, выжидая, что последует далее.

Всплыли перед глазами грёзы прошлых лет. Стояли перед суженым девицы одна другой краше. Говорили они слова заветные, договор скрепляя древний. Кто из них со слезами просил о прощении. Кто с улыбкою шёл на заклание. Подходил к ним мертвец, да спрашивал, что желают девицы за жизнь свою. Все как одна просили добра родным своим, как их ведуны, да матушки научили. Всем мертвец показывал, как обманули девиц доверчивых. Что молитвы их, да благословения никто из богов и духов не слышит. Что лежит он здесь в заточении, во сне глубоком, и знать не знает, что под солнцем и луной делается. Что какие бы слова не причитывали девицы, ни на одну судьбу повлиять не смогут они. И всем, кого родичи на тот свет спровадили – одна судьба. Свою кровь пролить, да его жизнь продлить. Поводок натянуть, да храбрецам рты заткнуть.

Вот уж стали угасать знаки волшебные, а девица всё стоит, не шелохнется. Не слетело с её губ ни словечка, не проронили её очи ни слезиночки. Всё ждала, что скажет ей её суженый.

Подошел и к ней суженый, и спросил у девицы, что желает она, уже родным ей говором.

Бросила саван девица к ногам мертвеца и бесстрашно в его глаза посмотрела.

— Желаю отплатить добрым людям, убившим меня, той же монетою. Желаю увидеть в глазах их отчаяние. Желаю воздать им, кровью моей семьи умывшимся, вдесятеро.

Ничего не ответил мертвец девице, но рассмеялся он и оскалился. Не успела она и вздохнуть, как вонзились ей в шею клыки острые, и стала из неё жизнь выходить.

Не успела девица опомниться, как прожгла боль тело девичье, и сменилась эта боль пламенем страстным. Затрепетало сердце девичье, да остановилося. Но не перешла в Навь Берегиня, неведомым волшебством к мертвому телу привязанная.

Затуманил разум девичий колдовской морок. Позабыла она родных своих умерших. Стёрся из памяти лик возлюбленного. Никто более не дорог ей из ныне живых али умерших.

Лишь один теперь над ней Владыка и Возлюбленный. Лишь его воле ныне она повинуется. Лишь ему одному теперь она будет вечно служить Берегинею.

Что же, люди добрые, девицу силой сосватавшие? Слышит мертвая девица, как молотки стучат, гроб ей готовят у порога святилища. Слышит мертвая девица, как копыта стучат, за колёса скрипят, Берегиню вдаль уносящие. Слышит мертвая девица, как сердца людские ровно бьются, ожидая благодати от неба, за её, Берегиней нареченной, жизнь отданную.

Не успело погаснуть знаков свечение, как покинули мертвецы усыпальницу. Прекратился стук молотков по дереву. Оросили траву капли алые. Упали на землю тела добрых людей мертвые.

Повела неутолимая жажда супругов далее. Туда, где много сердец человеческих билось. Оглушили предрассветные сумерки крики людские, своих бездыханных родных на печах, да на лавках обнаружив поутру.

Не прогнали петушиные крики ночной кошмар. Не зажили раны рваные. Не вернулся дух в тела умерших.

Поняли люди, что Берегиня не справилась. Набрались храбрости мужи, отправились в усыпальницу мертвеца силой на тот свет спровадить, да встретили людей лишь мертвые невесты, в гробах своих вечным сном спящие.

Снялись люди с насиженных мест. Покинули края родные. Но нигде им покоя не было.

Слышала Берегиня и супруг её, куда люди с кровным родством разбрелись. Да по следу пошли, не щадя ни старых, ни молодых.

Никто из роду-племени не уцелел, как далеко не уехали, за какими стенами бы ни прятались, каким богам ни поклонилися.

Лишь одну Берегиню оставили, горькие слёзы по своим родичам льющие.

Не нашли, не услышали её мертвецы. Ведь как только избрали её, не принадлежала она больше к миру живых.

И по сей день бродят супруги по земле, собирая кровавую жатву. И по сей день ищет их Берегиня, ни постареть, ни помереть невольная, пока не передаст слова заветные другому племени, да не запечатает суженого во Святилище.