БЕС Боярский Эксплуатационный Спецназ

Проснулся от вони. Не от дешёвой водки или затхлого сена — нет. Эта вонь была другой. Кровь, засохшая и старая, как ржавчина на гвоздях. Пот, въевшийся в кожу, как копоть в стены. И страх. Не тот, что сжимает горло на миг, а тот, что пропитывает дерево стен и земляной пол насквозь, за десятилетия. Знакомо.

Тело ломило, будто меня переехала гружёная «Газель». Открыл глаза. Не треснутый потолок общаги, а низкие, корявые балки, чёрные от сажи и времени. На мне — грубая холщовая рубаха в пятнах. Не моих. Бурых, застарелых, как следы давних расправ. Влип. По самые уши.

Поднялся, опираясь о стену из скруглённых брёвен. В глазах заплыло, зарябило. Картинки поплыли чужие, как кадры из чужого кино на потрёпанной плёнке. Молодой парень. Андрей. Опричник. Ему… нет, мне. МНЕ заломили руки, пригвоздили взглядом к стене и… влили. Влили в череп чужую жизнь, как самогон в пустую бутылку, вместе с болью, обрывками чужого страха, кусками чужой памяти.

Я стоял, вцепившись в косяк, и пытался не блевать, пока мозг скрежетал, перемалывая этот шлак. Царь Иван. Опричнина. Бояре. Магия. Последнее слово ударило по рёбрам. Магия. Здесь это не фокусы. Это как служебный пропуск на закрытый завод. У кого выше статус, у того и доступ к мощностям. Царь — главный директор, с ним только через секретаршу и по предварительной записи. Бояре — начальники цехов, у каждого свой участок и свой общак. А мы, опричники…

Мы — бригада охраны, которую кидают то на «выбивание долгов» с цеха, то на спецзадания: найти контрабанду, раскрыть схему, «наехать» на зарвавшегося бригадира. Вертикаль. Пацанская пирамида. Все те же рожи, только вместо матерных татуировок — бороды, вместо косух — кафтаны.

В дверь ударили кулаком. Не стучали — обозначили присутствие.

— Дронов! К Скуратову. Живо.

Голос плоский, как лезвие ножа. Тон человека, который знает, что его слово — закон, потому что за ним стоит сила. Тон крыши.

Я инстинктивно потянулся к поясу, где всегда висел нож-финка. Вместо холодной рукояти пальцы наткнулись на что-то костяное — рукоятку славянской Гривы. Осмотрел каморку. Окно — крошечное, даже голова не пролезет. Дверь — одна. Путей отхода — ноль. Ситуация: ловушка низкого уровня. Меня вызывает главный по району. Алгоритм старый, как мир: не отсвечивать, показать себя полезным винтиком, найти слабое звено в цепи. Внутри щёлкнул затвор, как у «Сайги». Режим выживания.

Кабинет Малюты Скуратова не походил на кабинет пахана. Никакого бархата, золота и хрустальных графинов. Комната напоминала каптёрку в казарме: голый стол, пара табуреток, на полках — связки свитков, пахло воском, деревом и холодной, неоспоримой властью. Сам он сидел за столом, кончиком тонкого ножа чистил ногтем. Даже не взглянул.

— Дронов. Отчёт за вчера. Склад на Козьем Болоте.

Голос тихий, ровный. Так констатируют факты. У меня в голове, в этих чужих обрывках, всплыло: тёмный амбар, запах гнили и зерна, и… пустота. Не тишина, а её вывернутая наизнанку ипостась. И всепроникающий, дикий страх, от которого сводило кишки. Не мой. Страх того парня. Андрея.

— Склад, — начал я, подстраиваясь под местный жаргон.

— Боярин Тучков держал там зерно… мимо царской казны.

Я видел эти обрывки воспоминаний. Но видел и другое: как этот Андрей стоял, прислонившись к гнилым доскам, и дрожал. Не от холода. В дальнем углу, за горой мешков, было не зерно. Пятно. Как плесень на фотоплёнке, но на самой реальности. И от него шла тишина. Не отсутствие звука, а звук с минусом. Она высасывала всё: скрип половиц, шорох мышей, даже стук сердца.

— И что нашёл? — Малюта отложил нож. Поднял глаза. Не злые. Они были пустые. Как у хорошего киллера — в них не было ничего, кроме оценки расстояния и уязвимых точек.

Внутри всё похолодело. Чужая память, залитая ужасом, забилась в угол и завыла:

«Молчи! Он всё знает! Он сожжёт!».

А моя, выживальщицкая, привыкшая считать проценты от общака и просчитывать риски перед заходом в чужой двор, начала холодный расчёт. Как перед встречей с ментом, который что-то пронюхал, но не имеет стопроцентной улики.

Пункт первый: официальная задача — найти контрабанду.

Пункт второй: я нашёл какую-то дичь, от которой последний смотритель повесился.

Пункт третий: меня спрашивают не про контрабанду.

Пункт четвёртый: значит, его интересует дичь. А я — живой детектор этой дичи.

— Зерно нашли, — сказал я, глядя ему в эти пустые глаза. Так смотрят, когда знают, что ловят на мелком, но готовы признать это, лишь бы не полезли в крупное.

— Тридцать возов. По ведомости проходят как «испорченные грызунами». Грызунов не видел. Видел только бумагу, где они были.

Малюта не дрогнул.

— Больше ничего? Никого? Ничего… не по чину?

Он знал. Чёрт побери, он знал про эту тихую плесень в углу. И посылал туда людей как живых индикаторов. Расходный материал для проверки на опасность.

Мозг выдал два расклада.

Расклад А: «Нет, боярин. Всё чисто». Лечь на дно, стать серой мышкой. И в следующий раз эта «тишина» заберёт тебя, как забрала Андрея.

Расклад Б: Поднять ставки. Показать, что ты не просто расходник. Что ты видишь дальше, чем другие.

Я сделал полшага вперёд. Нарушил дистанцию между шестёркой и бригадиром.

— Было. Не по чину, — голос сорвался на хрип.

— В углу. Как… дырка от бутылки в стекле. Только вместо стекла — воздух. И всё вокруг неё… старилось. Зерно — за день, как за год. От неё шла тишина. Такая, что аж в ушах звенело.

Малюта замер. В его пустых глазах что-то шевельнулось. Не одобрение. Интерес. Как у коллекционера, который нашёл неописанный экземпляр.

— Опиши подробнее, — приказал он. И в ровном, как бетон, голосе появилась первая трещинка живого любопытства.

Я описал. Без прикрас. Как составлял бы отчёт для бухгалтера банды о новом методе «отжима» ларька: сухо, по пунктам.

«Объект: аномальная зона в северо-восточном углу. Признаки: локальное подавление звука, ускоренное тление органики, у неподготовленных вызывает панику. Рекомендация: изолировать, к работе допускать только спецгруппу с психической подготовкой».

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина. Потом Малюта медленно кивнул, как будто против воли.

— Твой предшественник, — начал он снова, вглядываясь в меня, будто пытаясь разглядеть что-то за моим лицом, — тот, чьё имя ты сейчас носишь… вернулся с того склада и онемел. Не от потери языка. От ужаса. Через день он нашёл вот эту балку, — Малюта ткнул пальцем в потолочную перекладину, — и сделал из неё виселицу. Испугался? Или в него что-то… заглянуло?

Он не спросил. Он положил на стол карту. Не козырную, а простую шестёрку, но с намёком, что в колоде есть и другие. Он проверял. Ловил реакцию.

В животе похолодело. Раскололи. Конец. Костёр и славянский экзорцизм. Паника, чужая и своя, слились в один леденящий ком. Но над этим комом, как панцирь, встал старый рефлекс. Рефлекс врать, когда на тебя давят. Когда менты водят тебя по кабинету и тычут пальцем: «Признавайся, мы всё знаем!». А знают они обычно херню. Главное — не дрогнуть.

Я не отвёл взгляд. Не сглотнул. Внутренний счётчик щёлкал: Он не позвал стражу. Не скрутил. Значит, не уверен. Значит, я ещё не труп. Значит, это не приговор. Это проверка на вшивость.

— Боярин, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, — на том складе есть нечто, от чего можно и правда полезть на стену. Я это видел. И решил, что царю полезнее будет живой сторож, чем очередной мёртвый дурак у вас на балансе.

Я не подтвердил. Не опроверг. Я обошёл вопрос, как обходят яму на дороге, переводя разговор в плоскость выгоды: я живой, я видел, я могу быть полезен.

Малюта смотрел. Молчал. Искал в моих глазах безумие, подмену, отсвет чужого сознания. Не нашёл. Потому что за моим взглядом стояли не магические тайны, а простая, свинцовая усталость человека, который слишком часто видел, как мир оказывается враждебной системой.

Наконец он чуть склонил голову. Не в поклоне. В признании факта.

— Со мной теперь будешь говорить. Понял?

— Понял.

Это был не вопрос. Это был приговор. И контракт, написанный кровью.

— Иди, — бросил он, снова берясь за нож и пергамент.

— Отдыхай. Завтра получишь первое задание. Проверим, на что ты годен… инструмент.

Слово прозвучало как удар тупым лезвием по кости. Инструмент. Он смотрел на меня не как на человека. Как на вещь. Остро заточенную, пока что исправную, но всего лишь вещь.

Я вышел, чувствуя его взгляд у себя между лопаток. Он буравил спину, пытаясь просверлить её и увидеть, что там, внутри, скрипит вместо души.

В кармане порток, грубых и не моих, пальцы наткнулись на смятый комок. Вытащил. Клочок бересты. На ней царапинами кто-то вывел три слова: «Не верь тишине».

Я сжал бересту в кулаке. Она впивалась в кожу. А завтра нужно было идти туда, где тишина была громче любого крика.