Бес в ребро и клад в награду

Ох, и не жилось же мне спокойно в мои «сорок пять» лет с хвостиком. И надо же было влезть в эту самую историю… Я уже думал, что приближаясь тихим нахрапом к своей пенсии, помогая своим детям в воспитании внуков как материально, так и морально, я уже существо амёбное. По-другому я себя совершенно не ощущал… Но однажды, в обыденный вторник, позвонил мне старый друг, которого не видел лет двадцать с гаком со времен учебы в университете. А учились мы оба на археологов, мечтая изучать прошлое нашего человечества, путешествую по всему миру, копаться в грязи и песке. Только вот пыл наш поостыл, когда мы оба влюбились по уши и женились. На этом мы остепенились и свои мечты задвинули на задний план.

— Слушай, давай встретимся, Тихон! Мы давно не виделись, хоть и живем в одном городе. Давно позабыли о наших совместных семейных посиделках, — произнес он с такой энергией, что нельзя было отказать.

— Хорошо, — ответил я со вздохом. Вроде и было какое-то отрицание, но с другой стороны хотелось что-то поменять в совей жизни. — Когда и где?

В итоге в этот же день мы встретились в захудалом кафе на окраине города. Он рассказал, как увлёкся идеей старинной карты, что нашёл у родителей своего отца в старом доме в почти заброшенной деревне. И на это карте изображено, якобы, что под землей спрятан клад в определенном месте. Сначала меня рассмешило его увлечение тем, что он озвучил, так как сам считал, что жизнь кладоискателя это лишь безумие. Но голос друга стал настойчивым, и вдруг я почувствовал: это мой шанс выйти из тени! Я устал от своих однообразных дней. Я и со своим старинным другом решил рискнуть. Ведь нам ничего не мешает. Мы оба свободны. Ничего не найдем, не страшно. Главное, что есть повод куда-то смотаться и уйти от всех своих дел в сторону, пусть на неделю, ну или месяц. Лишь бы уехать куда-нибудь.

И вот, наши будни поменялись: раскопки, тайные встречи, а за ними — невообразимые приключения, которые навсегда изменили мою жизнь… И я даже не мог представить, что моя жизнь перевернется и станет чем-то большим, чем просто жизнь.

~*~*~

Мне сорок пять с небольшим — возраст, когда уже думаешь, что всё самое бурное позади, а впереди только тихая гавань, под стать моему имени: чай с лимоном, внучата на коленях и беседы о том, как раньше было лучше. Я вдовец. Жена ушла пятнадцать лет назад — тихо, от болезни, почти без борьбы. Остались двое детей: сын и дочь, уже взрослые, с собственными семьями, своими заботами. Я помогаю им, как могу — деньгами, советом, присмотром за внуками. Жил вроде бы спокойно. Даже слишком. И это для меня, как для мужчины, очень дико. Хочется движения вне семьи, а его нет. Я застрял на детище своей жены.

Внешность моя? Высокий, плотного телосложения — годы руководства собственной компанией не прошли даром: много заседаний, мало движения. Волосы седеют у висков, глаза — тёмно-карие, уставшие, но ещё живые. Носил всегда аккуратную бородку, теперь — чуть запущенную, с тех пор как перестал следить за собой так, как она (моя жена) учила меня. Руки — с мозолями не от лопаты, а от ручек, бумаг и пробок на дорогах между офисом и дачей. И я сомневаюсь, что в данный момент на меня западет какая-либо женщина из-за внешности. Толковым моментом будет лишь только то, что я руководитель текстильной компании и не более того. Но таких женщин я уже успел научиться отшивать. После смерти жены мне никто не нужен был, слишком больно было от ее потери. А потом просто вошло в привычку. Все просто шли лесом.

Компания моя — текстильная. Начиналась с мечты жены: она хотела создавать ткани, в которые «можно завернуться и забыть обо всём» как говорила она. Я тогда поддержал, вложил последние сбережения, а потом, когда дело пошло, стал развивать дальше. Сейчас у нас небольшое, но уважаемое производство — натуральные ткани, экологичные краски, старинные узоры в современной интерпретации. Всё это — её наследие. Я лишь хранитель своего прошлого. Это память о моей жене и мне сложно уже с этим расстаться.

И вот, когда я уже почти превратился в эту самую амёбу — тихую, бесформенную, приспособленную к спокойной жизни, — позвонил старый друг. И всё перевернулось. Клад, карта, деревня… Безумие? Возможно. Но впервые за многие годы я почувствовал, что ещё не выдохся. Что за этой рутиной, за скорбью и заботой о детях — всё ещё есть я. Тот самый парень, который когда-то верил в чудеса, хотел путешествовать и открывать новый мир для себя. Сейчас для меня этот новый мир был просто необходим для моего воскрешения, словно феникса из пепла. Временно прекращу рассуждать о себе. Сейчас немного о поем потомстве, что мне очень дорого.

~*~*~

Сын, Максим, — прагматик до мозга костей. Инженер, как и я в молодости, только у него всё в цифрах: КПД (коэффициент полезного действия), графики, сроки. Женился на Лене — тихой, доброй женщине с глазами, полными терпения. Как же я радовался за сына, ведь его жена чем-то похода на мою жену, то есть на его мать. А это значит, что у него должно быть все хорошо в его семейной жизни. У них двое: Артёмка, шустрый мальчишка лет семи, уже строит из «Лего» целые города, и маленькая Соня — три года, кудрявая, как моя покойная жена. Когда беру её на руки, она обнимает меня за шею и шепчет:

— Деда, ты пахнешь домом, — от этих слов у меня внутри всё сжимается — и от боли, и от тепла.

Дочь, Катя, совсем другая. Мечтательница. Унаследовала от матери не только любовь к тканям, но и эту странную способность видеть красоту в трещинах на старой стене или в складках не расправленного полотна. Она работает художником по текстилю — даже сотрудничает с моей компанией, разрабатывает коллекции, но работает отдельно от меня. Вышла замуж за музыканта, человека без адреса и графика, но доброго, с открытым сердцем. У них один ребёнок — Лёва, пяти лет, с диким воображением и вечным вопросом:

_ А что там, за горизонтом, дед? — и как же порою этот вопрос меня выбивал меня из состояния равновесия, так как не всегда я был готов ответить на него. Я каждый раз пытался придумать какой-то новый ответ…

Я старался быть для них всем: и отцом, и матерью, и бабушкой с дедушкой в одном лице. После смерти жены особенно — ведь внукам я хотел дать то, чего лишились мои дети: ощущение целостности, тепла, уюта. Часто забирал их к себе на выходные, варил овсянку по её рецепту, рассказывал сказки, которые она придумывала. Иногда ловил себя на мысли, что говорю голосом жены — мягко, с лёгкой улыбкой в интонации.

Но теперь… теперь я снова уезжаю. Не в отпуск, не на дачу — а в неизвестность. И когда вчера Соня спросила:

— Ты вернёшься? — я не смог сразу ответить. Потому что понял: если я найду тот клад — может, это будет не золото, а что-то другое. Может, это будет шанс начать не новую жизнь со своей семьей, что у меня имелась, а «свою» — ту, которую я отложил ради всего остального и всех, что меня окружали последние пятнадцать лет.

И всё же, глядя на их лица — детей и внуков — я знаю: куда бы ни завела меня эта карта и глупая затея старого друга Витька, я вернусь. Потому что теперь у меня есть не только прошлое, которое я храню, но и будущее, которое я люблю.

~*~*~

Прощание с семьей было тяжелее, чем я думал.

Я собрал их всех у себя на даче — под старой яблоней, под которой мы с женой когда-то пили чай в тишине воскресных утр. Дети молчали, глядя на меня с той смесью тревоги и недоумения, которую взрослые умеют скрывать, а дети — нет. Максим сжал моё плечо и сказал коротко: «Береги себя, пап». В его голосе не было упрёка, только забота — и, может, лёгкая обида: «Ты же обещал быть рядом».

Катя обняла крепко, как в детстве, когда боялась грозы.

— Ты точно не сходишь с ума? — прошептала она мне в ухо.

— Возможно, — ответил я. — Но иногда безумие — единственный способ снова почувствовать себя живым.

А потом подбежали внуки. Артёмка сунул мне в карман самодельный компас из картона и скрепок: «На случай, если потеряешься!» Соня, не говоря ни слова, протянула маленький мешочек с лавандой — так делала моя жена, когда я уезжал в командировки. «Пахни домом», — сказала она, и я едва сдержал слёзы. Лёва просто смотрел на меня снизу вверх и вдруг заявил:

— Я тоже хочу искать клады.

— Когда вырастешь, — ответил я, — мы пойдём вместе.

И вот я остался один. Мой последыши разъехались по домам.

На следующий день город принял меня без особого интереса — серый, суетливый, привыкший к людям, которые бегут по своим делам. Я зашёл в туристический магазин на окраине, где пахло воском, кожей и чем-то древним — будто там хранились не рюкзаки и палатки, а мечты тех, кто осмеливался уйти за горизонт. Продавец, пожилой мужчина с глазами путешественника, сразу понял: я не просто покупаю снаряжение. Я готовлюсь к чему-то большему.

Я брал всё методично: прочный рюкзак с анатомической поддержкой, непромокаемую палатку, спальный мешок на погоду в минус десять, фонарик с запасом батареек, складную лопату, компас настоящий — не картонный, — термос, посуду из титана, верёвки, перчатки, дождевик. Каждая вещь — как шаг прочь от прежней жизни. Я даже купил блокнот в твёрдой обложке и ручку с толстым стержнем — на случай, если захочу записать то, что нельзя будет рассказать вслух.

Всё это я аккуратно уложил в багажник своего старого, но надёжного внедорожника — чёрного «Тойота Ленд Крузер», который уже возил меня по лесам, горам и даже однажды спас в метель. Машина была как старый друг: потрёпанная, но верная. Я вымыл её накануне, проверил масло, давление в шинах, заправил до полного бака. На заднем сиденье положил плед — тот самый, сотканный на фабрике по эскизам жены. Он пах льном и летом.

Когда всё было готово, я сел за руль, включил зажигание — и на мгновение замер. В зеркале заднего вида — мой дом, моя жизнь, мои корни. Впереди — пыльная дорога, карта, друг и, может быть, клад. А может — просто шанс снова почувствовать ветер не через окно и кондиционер, а просто в лицо.

Я тронулся. Машина повезла меня в неизвестность.

И впервые за пять лет почувствовал, что еду не от чего-то… А «к чему-то».

Дорога потянулась, как нитка в игле — сначала по асфальту, потом по гравийке, а вскоре и вовсе по узкой колее, заросшей бурьяном и перепутанной корнями старых сосен. Лес сомкнулся за спиной, будто знал: назад пути не будет. Да и в общем нет надо возвращаться к прошлому... Я ехал молча, слушая шум колёс и собственное дыхание. В машине пахло воском, кофе и тем самым льняным пледом — запахом дома, который я увозил с собой, как талисман. А ещё тот самый запах из магазина, где я закупался.

На границе области друг ждал у обочины — стоял у потрёпанного «УАЗа», в походной куртке, с рюкзаком за плечами и ухмылкой на лице, будто только что выиграл в лотерею.

— Ну наконец-то! — крикнул он, подбегая. — Я уж думал, передумал и остался с внуками готовить им блины!

Я вышел, потянул спину, оглядывая его с ног до головы. Волосы поседели ещё больше, что я на первой встрече не заметил, но глаза — те же: озорные, полные огня.

— Привет, Витя. Ты уверен, что это не очередная твоя «гениальная» идея, после которой мы неделю отмывались от пены в подвале той химчистки?

Он рассмеялся — громко, по-мальчишески. Меня это одновременно пугало и радовало.

— Эта идея старше нас обоих! Карта — настоящая. Дед мой, помнишь, был партизаном? Так вот, он не просто так жил в той деревне. Говорил, что в войну там спрятали не только зерно, но и кое-что ценное. Не золото, нет… Что-то важнее.

— Например?

— Например, архив. Или церковные реликвии. А может, просто сундук с письмами. Но это не важно! Важно — "мы идём за этим". Ты разве не чувствуешь? Это шанс вырваться из этой… этой "обёртки", в которой мы погрязли по уши!

Я посмотрел на него, потом — на свои руки, потом — на дорогу, уходящую дальше в неопределенный путь.

— Я попрощался с детьми. С внуками. Сказал, что уезжаю на неопределенное время. А если не вернусь?

— Вернёшься, — твёрдо ответил он. — Но уже другим.

Мы погрузили мои вещи в его «УАЗ» — решили ехать вместе, оставив мой внедорожник на лесной опушке, под замком. Дорога вглубь леса была узкой, извилистой, местами почти стёртой временем. Колёса проваливались в ямы, ветки хлестали по стеклу, как будто лес не хотел нас пускать. Витя вёл машину уверенно, напевая старую песню под нос.

— Помнишь, как мы в школе копали яму под флагшток и мечтали, что найдём клад пиратов?

— Помню. Нашли только ржавый таз и дохлого кота.

— Вот! А теперь у нас настоящая карта. И настоящий возраст. Мы самостоятельны! И настоящая причина присутствует для наших приключений.

— Какая причина?

Он замолчал на секунду, глядя вперёд.

— Ты потерял жену. Я — смысл жизни. Мы оба живём, как будто уже умерли. А это… это шанс доказать себе, что мы ещё "можем" что-то искать. Даже если не найдём — сам путь изменит нас. Поменяет наше мировоззрение.

Я кивнул. В груди что-то дрогнуло — не надежда, нет. Скорее, "согласие". Согласие на риск. На глупость. На чудо.

К вечеру мы добрались до деревни — если это можно так назвать. Три дома, покосившихся, как старые зубы. Один — с дымящейся трубой. Там нас ждала старуха Агафья, последняя жительница, помнившая войну. Она знала Витю по рассказам деда и, не задавая лишних вопросов, указала на холм за речкой.

— Там, где сосна с двумя стволами, — сказала она, глядя в землю. — Только не трогайте то, что не ваше. Земля помнит всё.

Мы переглянулись. В её словах звучала не угроза — предостережение. От этого стало как-то совсем жутковато.

Ночью, у костра, Витя развернул карту. Она была на куске пергамента, потрёпанная, с выцветшими чернилами и пометками на старом русском. Я провёл пальцем по линиям, понимая, что она на самом деле весьма стара и не вписывается в наш современный мир.

— А если это просто фантазия? - спросил я своего друга.

— А если нет? — Он улыбнулся. — Ты ведь уже здесь. Значит, часть тебя "верит".

Я посмотрел на звёзды — чистые, яркие, как в детстве. И вдруг понял: не клад я ищу. Я ищу ту часть себя, что осталась с женой — ту, что ещё умеет мечтать, рисковать, верить в невозможное.

— Ладно, — сказал я. — Завтра копаем.

— Вот это по-нашему! — Витя хлопнул меня по плечу. — А теперь спи. Завтра начнётся настоящее.

Огонь потрескивал. Где-то в лесу ухала сова. И впервые за многие годы я не чувствовал одиночества. Я чувствовал — я "жив". И хочу продолжения.

Ночь прошла тихо — так тихо, что казалось, будто сам лес затаил дыхание. Палатка мягко покачивалась от лёгкого ветерка, а сквозь ткань пробивался свет звёзд, будто кто-то сверху наблюдал за нами. Я спал чутко, но без кошмаров — впервые за долгие годы. Не снилась больница, не звучал последний вздох жены. Снилось только поле, и я шёл по нему босиком, как в детстве, а за спиной — смех внуков.

Рассвет пришёл не с громом, а со своеобразной "тишиной" природы: роса на траве, пение жаворонка, запах дыма и свежесваренного кофе. Витя уже сидел у догорающего костра, помешивая в котелке овсянку.

— Проснулся? — усмехнулся он. — А я уж думал, ты решил остаться спать до пенсии. Опять.

Я потянулся, чувствуя приятную ломоту в плечах — не от старости, а от жизни.

— Кофе?

— Двойной. С сахаром. Как в том поезде, помнишь? Когда мы ездили в Крым без билетов и спали на багажной полке?

— Как забудешь? Ты тогда умудрился уговорить проводницу, что ты — племянник министра культуры.

Мы засмеялись. Звук этот был странным — почти забытым. Смех взрослых мужчин, которые давно перестали верить в приключения.