Бешеный Пёс Токио

Будильник не зазвенел — он захлебнулся. Старый, с трещиной на пластиковом корпусе, он издал жалкий хрип и затих, словно понимая, что в этой квартире громкие звуки — непозволительная роскошь.

Рюи открыл глаза за секунду до этого хрипа. Внутренние часы, отточенные годами недосыпа и жесткого режима, работали лучше любой техники. Семнадцать лет — это возраст, когда ты должен мечтать о девушках и видеоиграх, но Рюи мечтал лишь о том, чтобы крыша не протекла во время очередного тайфуна, а в холодильнике нашлось хотя бы два яйца.

Он сел на футоне, стряхивая с себя липкую духоту токийского лета. Комната была крошечной, всего шесть татами. Стены, когда-то бежевые, теперь приобрели оттенок застарелой тоски, покрывшись сетью мелких трещин, похожих на вены старика.

Рюи повернул голову. За тонкой перегородкой сёдзи, которая больше не закрывалась плотно, спала мать. Эмико.

Он встал бесшумно, как кошка. Ступая по потертому линолеуму, Рюи подошел к ней. Даже во сне, смертельно уставшая, она была красива той хрупкой, почти фарфоровой красотой, которую время и нужда пытались стереть, но никак не могли. Её черные волосы разметались по подушке, а под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже самый дорогой консилер.

На тумбочке рядом лежали ватные диски, испачканные красной помадой и тушью, и пачка сигарет. В комнате пахло дешевым цветочным освежителем, который пытался перебить, но лишь подчеркивал другой запах, въевшийся в волосы матери: запах чужого табака, сладкого алкоголя и мужского пота. Запах «ночной смены».

Рюи сжал кулаки так, что побелели костяшки. Днем она стояла за кассой в круглосуточном магазине, улыбаясь каждому покупателю за минимальную ставку. Ночью она уходила в район красных фонарей, в один из тех клубов, вывески которых горят ядовито-розовым светом. Она никогда не говорила ему, что именно там делает. Он никогда не спрашивал. Это была их молчаливая сделка: ложь во спасение гордости.

Он прошел на кухню — закуток метр на метр. В холодильнике было пусто, как и ожидалось, только одинокая пачка мисо-пасты и вчерашний рис.

— Сойдет, — прошептал Рюи.

Пока грелась вода, он взглянул в окно. Их дом стоял в Адати — районе, который туристические буклеты вежливо обходили стороной. Здесь Токио не был городом будущего. Здесь он был нагромождением серого бетона, ржавых пожарных лестниц и перепутанных проводов, заслоняющих небо.

Рюи быстро съел рис, запил водой. Затем надел школьную форму. Брюки были старыми, купленными в секонд-хенде, но идеально выглаженными. Рубашка сверкала белизной. Мать следила за этим маниакально. «Мы можем быть бедными, Рюи, но мы не должны выглядеть как мусор», — говорила она, отпаривая воротничок утюгом, который помнил еще императора Сёва.

Он взял сумку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Улица встретила его влажным, тяжелым воздухом. До школы нужно было ехать сорок минут на метро, но сначала — пятнадцать минут пешком до станции. Рюи шел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Он знал каждую трещину в асфальте, каждую граффити-метку местных банд.

«Якудза».

Это слово в его голове звучало не как название криминальной структуры, а как проклятие.

Ему было десять, когда отца не стало. Отец не был бандитом, не был героем, он был простым водителем грузовика. В тот вечер он просто вышел купить сигарет. Две группировки делили территорию у патинко-салона. Аргументы закончились, начался свинец. Шальная пуля — дура, не разбирающая чинов и статусов, — нашла его отца.

Рюи помнил не похороны, а то, что было после. Полицейский, который скучным голосом объяснял матери, что «виновные не найдены». Люди в дорогих костюмах, которые пришли через неделю, поклонились и оставили конверт с деньгами. «На утешение», сказали они. Мать тогда швырнула конверт им в след, но ночью, когда думала, что Рюи спит, она подняла его с пола и заплакала. Потому что гордостью сыт не будешь, а аренду платить надо.

С тех пор Рюи ненавидел их. Ненавидел их татуировки, их дорогие машины, их фальшивый кодекс чести. Для него они были паразитами, жрущими этот город изнутри.

В школе Рюи был невидимкой. Он сидел на третьей парте у окна, слушал учителей, аккуратно записывал конспекты и получал свои «отлично». У него не было друзей среди одноклассников. Они обсуждали новые модели кроссовок, поездки на Окинаву и айдолов. Рюи думал о том, хватит ли денег на электричество в следующем месяце. Между ними была пропасть, заполненная монетами, которых у него не было.

— Сато-кун, — учитель математики постучал мелом по доске, вырывая Рюи из мыслей. — Реши это уравнение.

Рюи встал, вышел к доске и за минуту расписал решение.

— Верно. Садись.

Он вернулся на место, чувствуя спиной равнодушные взгляды. «Заучка», «нищий», «сын шлюхи» — он знал, что они шепчутся, хотя в лицо никто не смел ничего сказать. Рюи был высоким для своего возраста, жилистым и крепким. В его взгляде было что-то такое — холодное и тяжелое, — что отбивало желание задираться.

Звонок с последнего урока прозвучал как гонг, возвещающий свободу. Рюи первым покинул класс. Настоящая жизнь начиналась только сейчас.

Зал кикбоксинга «Железный кулак» находился в подвале старого здания на окраине района. Здесь пахло потом, дешевой мазью от ушибов, старой кожей и сыростью. Для Рюи это был запах дома. Лучшего дома, чем тот, где он ночевал.

Тренер, старик Танака, бывший профессионал с переломанным носом и ушами-пельменями, лишь кивнул ему, когда Рюи вошел.

— Ты опоздал на две минуты, Сато. Двадцать отжиманий штрафа.

— Осу, — коротко бросил Рюи, бросая сумку в угол.

Он переоделся мгновенно: потертые шорты, простая футболка. Начал разминку. Тело привычно ныло, но это была приятная боль. Боль, которая говорила, что он жив.

— Эй, тормоз! Ты сегодня двигаешься как сонная муха!

Рюи обернулся и невольно улыбнулся. Айко.

Она стояла у ринга, заматывая руки бинтами. Короткие спортивные шорты, топ, открывающий плоский живот с кубиками пресса, и волосы, собранные в тугой конский хвост, который смешно подпрыгивал при каждом движении. Айко была его единственным другом. Единственным человеком, который знал, кто он такой на самом деле.

— Я просто экономлю силы, чтобы надрать тебе задницу в спарринге, — ответил Рюи, падая на пол для штрафных отжиманий.

— Мечтай! — фыркнула она, зубами затягивая узел на бинте.

Айко была дочерью владельца рыбной лавки по соседству. У нее был громкий голос, тяжелый удар правой и абсолютное отсутствие страха. Они пришли в секцию в один день три года назад. Рюи — чтобы научиться защищать то, что осталось от его семьи. Айко — потому что хотела доказать отцу, что она не просто «девочка на кассе».

— В ринг! — рявкнул Танака.

Рюи надел перчатки, вставил капу. Мир сузился до квадрата канатов.

Бой с Айко всегда был танцем на лезвии. Она была быстрее, легче, техничнее. Он брал силой и выносливостью.
Гонг. Айко сразу пошла в атаку. Серия быстрых джебов, лоу-кик. Рюи блокировал, чувствуя, как её голень врезается в его бедро. Удар был жестким. Она не жалела его, и он был благодарен за это. Он ответил двойкой в корпус, заставив её отступить.

— Неплохо, — выдохнула она, кружа вокруг него. — Но открываешь левый бок.

Она нырнула под его руку, провела апперкот. Рюи успел отшатнуться, но перчатка скользнула по подбородку. В голове слегка зазвенело. Злость — холодная, контролируемая — поднялась внутри. Это было то, что ему нужно. В ринге не было бедности. Не было уставшей матери. Не было якудза. Были только дыхание, ритм и противник.

Следующие три минуты были чистым хаосом и гармонией. Удары, уклоны, тяжелое дыхание. Когда прозвучал гонг, они оба стояли, уперев руки в колена, мокрые насквозь.

— Сегодня ничья, — заявил Танака, глядя на них с едва заметным одобрением. — Сато, правая рука ниже челюсти падает. Исправить. Айко, хватит прыгать, ты не балерина.

После тренировки они сидели на бетонных ступеньках у входа в зал, жадно глотая воду из пластиковых бутылок. Вечерний Токио зажигал огни. Где-то вдалеке сияла телебашня, но здесь, в переулке, горел только одинокий фонарь.

— Как мама? — спросила Айко, глядя куда-то в темноту. Она знала. Не всё, но достаточно.

— Работает, — коротко ответил Рюи. — Устает сильно.

— Мой отец сегодня орал на поставщиков, — перевела тему Айко, чувствуя его напряжение. — Говорит, цены на тунца взлетели до небес. Если так пойдет дальше, нам придется закрыться.

— И что тогда?

— Не знаю, — она пожала плечами, и в этом жесте было слишком много взрослой обреченности. — Может, пойду работать официанткой. Или…

— Не говори ерунды, — перебил её Рюи. — Ты поступишь в университет. У тебя спортивная стипендия почти в кармане.

— А ты? — она повернулась к нему. Ее темные глаза смотрели внимательно, почти с жалостью, которую он так ненавидел.

— Я тоже выберусь, — твердо сказал он. — Я вытащу мать из этого болота. Чего бы это ни стоило.

Домой Рюи возвращался уже в темноте. Ноги гудели после тренировки, но это была приятная тяжесть. Он шел через торговый квартал, где жизнь только начинала кипеть.

Внезапно он замер. У входа в бар, мимо которого он проходил каждый день, стоял черный седан. Слишком чистый для этого района. Рядом курили трое мужчин. Дорогие костюмы, расстегнутые вороты рубашек, золотые цепи. И значки на лацканах. Эмблема клана.

Они смеялись. Один из них, молодой, с крашеными светлыми волосами, пнул ногой коробку с мусором, рассыпав содержимое по тротуару. Мимо проходил старик, местный уборщик.

— Эй, дед! — крикнул блондин. — Убери это. Быстро.

Старик засуетился, начал кланяться, извиняясь за то, чего не совершал, и принялся собирать мусор дрожащими руками. Якудза загоготали.

Рюи почувствовал, как внутри него поднимается горячая волна. Та самая, которую он пытался утопить в тренировках. Кровь зашумела в ушах. Он сделал шаг вперед. Рука сама сжалась в кулак. Он знал, как бить. Он знал, куда бить. Один точный удар в челюсть блондину…

— Рюи!

Голос прозвучал как выстрел. Он обернулся. На другой стороне улицы стояла мать. Она уже была одета для «ночной работы»: короткое платье, слишком яркий макияж, высокие каблуки. Она смотрела на него с ужасом. Она видела его сжатый кулак. Видела его взгляд, устремленный на бандитов.

Она покачала головой. Едва заметно. «Нет. Не смей. Ты погубишь нас».

Рюи застыл. Он посмотрел на смеющихся подонков, потом на униженного старика, потом на свою мать, которая выглядела как королева, вынужденная играть роль служанки. Он разжал кулак. Ногти оставили глубокие лунки на ладони.

Отвернувшись, он быстро пошел прочь, чувствуя на спине взгляд блондина.

— Эй, пацан! Проблемы? — донеслось ему вслед.

Рюи не остановился. Он шел, глотая злую слюну. Это не трусость. Это расчет. Он не может умереть сейчас. Не может сесть в тюрьму. Он — единственный шанс своей матери на нормальную жизнь.

Когда он вошел в пустую квартиру, тишина показалась ему оглушительной. На столе лежала записка: «В холодильнике есть онигири. Поешь. Люблю тебя. Мама».

Рюи достал рисовый треугольник, но есть не смог. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, в лабиринте узких улиц, мерцали огни. Город жил, переваривая человеческие судьбы.

— Якудза… — прошептал он в темноту. — Однажды я стану сильнее вас всех. И я разрушу ваш мир так же, как вы разрушили мой.

Он сел за низкий столик, включил настольную лампу и открыл учебник. До рассвета оставалось шесть часов. У него было время выучить еще одну главу. Знание было его оружием, его кастетом, его пулей. И на этот раз он не промахнется.