Бесконечная вина

Маска срастается с кожей, впивается невидимыми иглами под кожу, цепляясь всей мощью паучьих лап, въедается насмерть. Дышать больше нечем. Она — единственный способ выжить в разрушенном, сожранном людьми, болезнью, рухнувшей в момент вечностью, ударившей по земле всей тяжестью своего невыносимого веса.
И не осталось ничего. Остовы цивилизации, сюрреалистичные обглоданные пейзажи на месте гордых лесов, мерцающих изумрудной зеленью полей. Ни-че-го.
И она. Одна.
Каждый шаг — эхом в пустом пространстве изуродованного асфальтного полотна, расползающегося реками в разные стороны.
Шаг. Эхо, разлетающееся на сотню верст.

Маска — намордником, сдерживающим слова, хрип, вой. Все, что могло выдавить истерзанное горло. Дышать больше нечем, воздух изуродован, непригоден. Химические формулы не смогли бы повторить его консистенцию, а получаса достаточно, чтобы внутри все скрутило невыносимой болью. Проверяла, несостоявшийся самоубийца, последняя-последняя-последняя. Не встречавшая никого уже столько времени, что забыла, как говорить, вплоть до рефлекторного движения рук в немом языке жестов — единственный способ общения «после». Словно говорит — не словно, сама с собой, представляя — собеседника, друга, любимого. Все собирается в один зыбкий, неоформленный образ, который выдает бредящий разум.

Еда еще бегает — истощенная, голодная до рычания, хищная — травоядных почти не осталось, то, что выжило может жрать сухую траву лишь чтобы набить желудок в надежде избавиться от вырывающей душу рези. Остались охотники, падальщики и те, кто в силу собственной немощи, стали жертвами. Одна такая нужна, чтобы поджечь сухие ветки и приготовить себе подобие ужина, первого за последнюю тройку дней, и впихнуть в себя как можно быстрее, прежде чем окружающая среда ворвется в легкие в полную силу, до ощущения, что сейчас разорвет.

Вода сквозь самодельный фильтр — кислая, приторная, но настолько родная и животворящая, что лучше не будет. Теперь никогда.
Костер потрескивает и кажется ненастоящим в общем черно-сером мире, под тяжелыми густыми тучами и почти отсутствующих тусклых лучах далекого небесного светила. С протянутой руки снята перчатка, и жар огня ласкает обнаженную кожу, бросает вязкие тени, пляшущие по углам вынужденного пристанища, коптит низкий бетонный потолок. Лучше здесь, чем вновь под открытым небом, незащищенным ни от дождя, ни от ветра, ни то чего.

Под головой набитый рюкзак, спальный мешок истрепан, глаза закрываются — усталость накатывает с силой десятибалльного шторма. Вдавливает в пол, прикрывает лицо тяжелой ладонью. Спи.
Сны накатывают вновь.

Ласковая улыбка искусанных губ на привале. Серые глаза с читающейся нежностью и заботой. Переплетенные пальцы, фляга воды на двоих, на весь мир плевать, когда рядом, когда окутывает теплом, не созданным с помощью навыков выживания, а настоящим. Нужным до дрожи.

Одна. Тот, другой, стеклянным взором смотрящий в никуда, недвижимый. Холодный. Ненастоящий. Оставшийся там, куда возвращается каждые триста шестьдесят пять дней уже шестой год. Седьмой. Восьмой. Вместо креста — рюкзак, вместо могилы — берег единственного запомненного озера. Выкопать в закаменевшей земле, не имея ни лопаты, ни чего бы то ни было полезного, кроме рук, яму — почти невозможно. Вместо цветов — коленопреклоненная поза и соленая вода на щеках. От уголков глаз к краю намордника, придуманным ими.
Гениальный, беспечный, слишком хрупкий для выживания. Ученый, безумный, нужный. Не справившийся с непосильной ношей.

Путь не имеет цели. Движение необходимо для поддержания жизни и мародерства, чтобы принести на памятное место что-то — статуэтку, чернильное перо, книгу об уже ненужных вещах. Сказка, он слишком любил сказки, и перед сном рассказывал их, приглушенным голосом, устроившись под боком и уложив голову на плечо. Всегда спал именно так, мерз и грелся о живое тело, согревая пальцы под краем ее куртки.

На кухне. Они были на кухне, когда оборвалась связь. Когда прозвучала тревога, а спасаться было негде, бежать некуда. Ощущение надвигающейся катастрофы, угрожающей моментальной гибелью.
Они выжили. Единицы, разбросанные по планете без возможности найти друг друга, кроме как случайной встречи, вероятность которой не просто равна нулю, а ушла в глубокий минус. Им повезло.
Но это не было случайностью. Это их вина.

Научный центр. Крупнейший в стране. Исследования и изобретения, наращивающие силу, становящиеся критичными, и удар оказался такой силы, что пошла цепная волна, хватающаяся за одно ключевой место за другим. И они в центре. Они — создатели, творцы и неотвратимая смерть. Они — убийцы, приложившие руку к тому, что выжгло планету, оставив лишь остатки вымирающей жизни.

А он все равно был слишком светлым для всего этого. Кара делала что-то тихо, незаметно, а он мог заговорить обо всем прямо, но не выдавая ее. Берег, спасал. Вспомнил о респираторах, спасших жизнь в самом начале, и доработал их, чтобы спасали в будущем.

Шаги. Хруст ломких веток за спиной, и обернувшись от надгробного «камня», все еще стоя на коленях, видит его. Подходящего ближе, остановившегося рядом и смотрящего сверху вниз. Глаза — пронзительный аметист. Он — способный не выживать, а жить, не задыхаться, а дышать. Гениальнейшее изобретение. Продукт сложных генетических мутаций, словно специально созданный для катастрофы, а по факту жертва научных манипуляций. Бледный до синевы, закрывающий собой мир высотой фигуры и протягивающий руку. Силы пальцев достаточно, чтобы переломать ее пальцы в труху, но они осторожны. Какова вероятность встретить кого-то здесь, вдали от возможных троп и удобных мест для ночлега, схронов и одичалых стай. На берегу Мьёса, одинокого, далекого.

На ноги, все еще глядя снизу вверх — разница в голову. Не силуэт, не мираж — настоящий, живой, но убеждается в этом лишь проведя ладонью по чужому плечу, изумленно глядя — невозможно.

Молчание, когда идут прочь, не тяжелое, а органичное, словно знакомы сто лет, а то и больше. Взгляд то и дело обращается на неожиданного спутника. Руки складываются в буквы, буквы в слова, в предложения.
«Кто ты? Откуда ты здесь? Ответь»
— Меня зовут Освальд, — тембр голоса низкий, хрипловатый, до мурашек по коже и экстаза — не одна.
«Кто ты?»
— Ты знаешь.
Приговор, выстрел в упор. Видела его. Там, в небольшой комнате, из которой не было выхода, с камерами у потолка. Еда на подносе, сталкивающие взгляды — его спокойный, чужой без желаний и надежды. И как только выбрался.
— Двери были открыты. Электроника не работала. Вы умерли, а мы нет.
Так просто и сложно одновременно.
«Вас много?»
— Двое. Ты можешь говорить, я услышу сквозь твой респиратор.
«Я не помню, как это»
— Тогда научись заново. Как мы учились ходить, взаимодействовать, жить. Ты помнишь?

Помнит. Порядковый номер сто сорок семь, табличка у двери, вина и смирение, зарплата и обязательства. Такое не забыть. Сто сорок седьмого и двести шестого, что поднимается, когда подходит к костру, и смотрит внимательно, решая — убить или нет. Вспыхнет ли в них жажда мести или найдет место прощению.

Помнит. То, как их забирали на секретные военные полигоны, чтобы испытать, проверить, и возвращали едва держащимися на ногах от боли и усталости. Как в лабораториях руки истыкивали иглами, не боясь пропороть вены, изучая, пытаясь понять лучше. Но не с целью найти общий язык, нет. Создать для себя идеальное оружие, а они не идеальны, и это раздражало весь рабочий состав. Все умерли, а они выжили, потому что их разрабатывали для этого, даже не подозревая, чем все закончится.

Словно человечность лишь миф. Брошенные подносы и половина воды оказывалась разлитой, и тайно приходила с бутылками воды и сэндвичами из автомата. Истощенные, травмированные, но все равно привлекательные для ученых, не способных увидеть в них живых существ.

— Простите, — шептала тогда, тенью исчезая за металлическими дверьми. Она ничем не могла им помочь.

— Я помню тебя. Меня зовут Маркус. А ты…
«Кара».

— Зачем она тебе? — Кара спит, а Маркус и Освальд сидят у костра, говоря в пол голоса.

— Иначе она умрет.

— Это не наша проблема, — Освальд бросает взгляд на спящую.

— Наша. Без нее мы могли бы не дожить до этого момента. Сдохли бы в камерах и все, гнили бы за открытыми дверьми.

— Ты создаешь проблему там, где ее нет.

— Ты хочешь бросить ее? — взгляд становится внимательным. Маркус молчит. Молчит долго. Ему не все равно. Ее руки теплые, когда помогала сесть и подносила к губам горлышко пластиковой бутылки с водой. Ее взгляд тревожный, когда наносила заживляющую мазь на сгибы локтей. Она настоящая.

До сих пор. Она ворочается, и сквозь сон тянется ближе к теплу, поворачиваясь к костру. Половина лица скрыта маской, которая помогает дышать, но даже так видно, как заострились скулы и впали щеки, под глазами пролегли темные мешки. Тревожно сведены брови, пальцы сжимаются на краю спальника. Как можно оставить ее одну?

— Она идет с нами?

Молчание. Кивок. Разговор не продолжается.

Дорога стелется под ноги.
— Мне нужно вернуться, — прошло триста дней, идти туда, куда нужно больше, чем осталось.
— Пути назад нет, — Освальд ведет вперед, в его голове все карты, которые ему показывали, все привычки, облегчающие путь. Их тренировали, вбивая в головы ненужные знания, проверяя, тестируя на военных полигонах так, словно были вещами. Образцами. Так и было.
— Я всегда возвращаюсь.
— Это было до встречи с нами. Ты не уйдешь.

Кара злится. Бесится. Хочет кричать. Они не понимают, никогда не поймут. Они не теряли, а для нее это была история длиной в половину жизни. Адам был невероятным. Важным, безумно важным, он спасал ее столько раз, помогал, и любил, безудержно любил. Они не теряли. Не поймут особенности человеческой жизни. Кара дергается, отходит в сторону и сгибается пополам, заходясь в беззвучном крике. Спустя столько лет, она не вернется.

Адам останется совсем один.

Спорить с ними бесполезно. Спокойные до одури, упертые до вспышки гнева. Но с ними не так, как в одиночестве. И хорошо. Словно вернулась к родным, как бы это не звучало. Чужая рука обнимает за плечи и притягивает ближе — Марк чувствует внутренние метания и пытается успокоить в одной ему ведомой манере. Помогает.
На привале снимает маску и жадно пьет. Они могут дышать, она нет, но в разрушенном научном центре берут сменные намордники. Иронично — готовили то, что защищало от разработок, но не смогли этим воспользоваться. А она может.

С ними странно. Не было необходимости делать привычные действия, метаться, сверяясь с картой, а положиться на их инстинкты. Или знания. Как иначе объяснить то, что к водоемам выходят не глядя, места для ночлегов обнаруживают с точностью до минуты. Если не задумываться, можно было бы предположить, что они люди, а не выращенные в стерильных условиях генетически модифицированные создания. Но иногда это становится реальным до боли — когда не спят сутками или довольствуются парой часов, в то время, как Каре все равно позволяют спать по шесть-восемь. Когда предупреждают о приближении хищников за такое расстояние, что их еще и не видно толком. Когда охотятся. Не боясь бросаются в драку, способные сломать позвоночник крупного животного голыми руками. Страшно, это смотрелось слишком страшно. Длинные сильные пальцы с когтями в крови, спокойные, почти отстраненные лица. Для них это нормально, а для нее напоминание, что находится не с другими выжившими.

— Куда мы идем?
— К своим.
Не говорят о местоположении, просто ведут, пока силы не заканчиваются — у Кары всегда быстрее, чем у других, но они останавливаются, а когда собраны дрова и из рюкзаков достается вяленое мясо, садятся, не вокруг костра, а рядом. Горячие. Согревающие, всегда с двух сторон, но это не конвой, это поддержка и защита.

Триста шестьдесят пять. Семьсот тридцать. Тысяча девяносто пять.
— Куда мы идем?
— К своим.
— Где это? — за все это время не видели никого.
Марк останавливается.
— Там, где мы — свои.
Правда оказывается неожиданной и ожидаемой. Нет поселения или группы. Есть лишь они втроем. Когда спят в обнимку, делят еду и воду, покой и тревогу, дорогу и привал. Губы Марка сухие и горячие, а поцелуй — первый — сладок и желанен. Освальд на контрасте ощущается холодным. Полярные, разные, противоположности.
— Надень маску. Ты задохнешься, — забота, и застегнутые ремни чужой рукой. Это больше не намордник, это средство жизни, чтобы быть рядом с ними.
Виновен.
— Ты не виновата. Ты не могла этого изменить. Но ты была на нашей стороне. Кара, — зовет, обращая внимание на себя. Под маской не увидеть улыбки, но они знают, читают по глазам, и целуют висок и тыльную сторону ладони.

Путь имеет цель. Жизнь обретает смысл и мир — цвет. В их глазах солнце, в их глазах давно забытые звезды. Тепло и жажда, страсть и любовь, осторожные прикосновения и обжигающая ласка. Берег моря. Полуживой коттедж на берегу, восстановленный общими усилиями. Дом, без необходимости бежать вперед. Кровать на троих, кухня на троих, огонь в камине.

Добытчики, охотники, защитники. Кара чувствует себя особенной, нужной и важной. Даже маски, защитные респираторы, они разбирают старые и к моменту, когда почти не остается запасных, они придумывают, как сделать новый. Да, не такой эффективный, да, не такой легкий, но он работает.

Они дарят жизнь. И любовь.

Жаль, что это временно. Ее жизнь скоротечна. Она окрашивает сединой когда-то темные волосы, на лице отчетливее проступают морщины, не связанные с улыбками. Все чаще тело сковывает слабость, меньше хочется есть, но больше спать. Они оборудуют большое кресло, похожее на гнездо, на террасе, стаскивая туда подушки и одеяла, чтобы Каре было удобнее. Она проводит там много времени. Дремлет, устраивается под боком того, кто может сесть рядом, укладывает голову на плечо или грудь и затихает.

Их нежность окутывает ее теплом.

Все временно.
Последней маской, снятой с лица. Желанием провести остаток времени так, словно ничего не случилось. Растворившись в объятиях, в любви и экстазе.
Вдох.
Поцелуй.
И покой.