Бесконечное Эхо

Снег падал тяжелыми хлопьями, укрывая землю белым саваном, когда последние воины вошли в длинный дом ярла Хрофта Медвежья Длань. Ночь зимнего солнцестояния — самая длинная в году — только начиналась. За толстыми стенами из вековых бревен выла вьюга, но внутри было тепло от великого очага, в котором пылали целые стволы деревьев.

Длинный дом был полон. Воины Нордвельта — могучие мужи в кольчугах, с боевыми шрамами и заплетенными бородами — сидели на скамьях, их жены и дочери разносили рога с медом и элем. Дети устроились у ног родителей, широко раскрыв глаза в ожидании сказаний. Вдоль стен висели щиты и мечи, трофеи многих битв. Дым от очага поднимался к потолку, где в специальном отверстии он смешивался со снегом и исчезал в ночном небе.

Ярл Хрофт восседал на высоком резном кресле, украшенном головами волков. Его седая борода была заплетена в косы с золотыми нитями, а на широких плечах лежал плащ из шкуры белого горного медведя. Рядом с ним сидела его жена, ярлиня Фрейда Звездоокая, чьи светлые волосы, несмотря на возраст, еще не тронула седина.

Когда последний воин занял свое место, ярл поднял руку, и гомон голосов стих. Он обвел взглядом собравшихся и остановил его на фигуре, сидевшей в тени у стены.

— В эту священную ночь, когда тьма властвует над светом, а духи предков ближе всего к нам, мы собрались, чтобы услышать древние сказания, — голос ярла был подобен грому. — Гуннар Многоголосый, ты, кто путешествовал по всем тринадцати мирам и говорил с самими Высшими, поведай нам историю, достойную этой ночи.

Из тени медленно поднялась фигура старца. Его спина была согнута годами, а лицо изрезано морщинами глубже, чем фьорды, разрезающие берега их земли. Длинная борода, белая как снег за стенами, спускалась до пояса, перехваченного кожаным ремнем с серебряными рунами. Глаза его, однако, были ясны и пронзительны, как у молодого орла.

Гуннар Многоголосый, старейший из скальдов Нордвельта, вышел в круг света от очага. В одной руке он держал посох из древесины священного ясеня Хьялмвида, покрытый рунами, в другой — арфу из клена, струны которой были сделаны из жил волка и оленя. На шее его висел амулет — с одной стороны изображение меча, с другой — плачущий глаз.

Скальд медленно опустился на низкий стул перед очагом. Пламя взметнулось выше, словно приветствуя его, и тени заплясали на стенах длинного дома, принимая причудливые формы — то воинов в битве, то великанов с гор.

Гуннар положил посох рядом с собой и провел морщинистыми пальцами по струнам арфы. Звук, родившийся под его прикосновением, был подобен шепоту ветра в вершинах древних сосен, шелесту волн о берег и далекому звону оружия.

— Я расскажу вам сегодня, — начал он, и голос его, вопреки возрасту, был глубок и силен, заполняя весь длинный дом, — о том, что было до того, как наши предки пришли в эти земли. О том, что было до того, как первый корабль рассек волны Северного моря. О том, что было, когда Высшие были молоды, а мир только обретал свою форму.

Скальд ударил по струнам, и мелодия зазвучала громче, величественнее.

— Я расскажу вам о первой встрече Кайрона Высокого, Лорда Битв, и Намиры Плачущей, Госпожи Поражения. О том, как Война встретила Скорбь, и как они стали мужем и женой в глазах Высших и людей.

Воины в зале выпрямились, их руки невольно потянулись к оружию. Женщины прижали детей ближе, а старики закивали, узнавая начало древнего сказания.

— Слушайте же, потомки Волка и Ворона, слушайте и помните, ибо в этой истории — суть нашего пути и нашей судьбы.

Гуннар закрыл глаза, и когда он открыл их вновь, казалось, что в них отражается не пламя очага, а зарево древней битвы. Он ударил по струнам с новой силой, и его голос поднялся, подобно боевому кличу:

В начале времен, когда Великий Корень еще не пророс сквозь пустоту, соединяя тринадцать миров, когда Нордвельт не был отделен от других земель, существовали силы, древние и могущественные. Они не были Высшими в том смысле, как мы понимаем их сейчас, но были сутью самого мироздания — Огонь и Лед, День и Ночь, Жизнь и Смерть.

И среди этих сил были две, что определяли судьбу всего живого — Битва и Поражение, Триумф и Скорбь, Слава и Забвение.

Когда первые существа обрели разум и волю, они познали конфликт. Когда первая кровь пролилась на землю, родился Он — Кайрон, Лорд Битв, воплощение силы и доблести, покровитель воинов и вождь павших.

Был он выше самых высоких деревьев, в четыре человеческих роста. Волосы его были алыми, как кровь на снегу, кожа светлой, как первый луч солнца, а глаза голубыми, как небо зимним днем — ясными, холодными и беспощадными. Доспех его был выкован из металла, что не добыт еще из недр земли, а меч его был острее мысли и тяжелее горя.

Где бы ни появлялся Кайрон, там вспыхивали битвы. Он вдохновлял на подвиги и вел к победам, он учил искусству войны и дарил славу храбрейшим. Но не знал он ни жалости, ни сострадания, ибо таков был его путь и его суть.

В те дни первые племена людей населили долины между великими горами. Они были немногочисленны и слабы перед лицом дикой природы и чудовищ, что бродили по земле. Но в их сердцах жила искра, что отличала их от зверей — стремление к большему, жажда познания и власти.

И вот два племени — Народ Волка и Народ Ворона — встретились в долине, что ныне зовется Кровавой. Оба желали плодородных земель, оба нуждались в пастбищах для скота и полях для посевов. И вместо того, чтобы разделить землю, они взялись за оружие.

Кайрон явился на поле битвы, невидимый для смертных глаз, но ощутимый в их сердцах. Он шептал им на ухо о славе и доблести, он направлял их копья и мечи, он разжигал в них ярость берсерка и хладнокровие опытного воина.

Девять дней и девять ночей длилась битва. Солнце всходило над полем, усеянным телами, и заходило, окрашивая кровью небо. Луна освещала продолжающуюся резню, и звезды были свидетелями подвигов, достойных саг.

На исходе девятого дня последний воин пал. Из двух племен, некогда сильных и гордых, не осталось никого, кто мог бы поднять меч или щит. Поле битвы затихло, лишь вороны кружили над ним, да волки выли вдали, чуя пир.

И стоял Кайрон посреди этого моря смерти, высокий и могучий, с окровавленным мечом в руке. Впервые с момента своего появления он не чувствовал радости или удовлетворения. Он смотрел на павших воинов, на их застывшие в смерти лица, на оружие, выпавшее из холодеющих рук, и не понимал, почему его победа кажется пустой.

Ибо что есть Битва, когда не осталось никого, кто мог бы сражаться? Что есть Слава, когда не осталось никого, кто мог бы воспеть её? Что есть Триумф, когда не осталось никого, кто мог бы признать поражение?

И тогда, в час перед рассветом, когда ночь уже отступала, но солнце еще не показалось из-за гор, из тумана, окутавшего поле битвы, появилась Она.

Шла она легкой поступью, словно не касаясь земли, но каждый её шаг оставлял кровавый след. Не от жестокости, но от сострадания — ноги её кровоточили, разделяя боль каждого павшего на этой земле.

Была она высока, в три человеческих роста, стройна и величественна. Волосы её, черные как безлунная ночь, спускались до пояса, контрастируя с кожей, бледной как первый снег. Уши её были длиннее, чем у древних альвов, что жили в лесах до прихода людей. Одеяние её было соткано из осколков доспехов павших воинов — нагрудники, наплечники, обрывки кольчуг, собранные с полей сражений всех времен, создавали образ павшей, но не сломленной воительницы.

Это была Намира, Плачущая по павшим, Госпожа Поражения, Утешительница проигравших и Напоминание победителям.

Она шла между телами павших, и там, где касалась рукой чела мертвого воина, душа его отлетала без страха и боли. Она собирала последние вздохи в ладони и отпускала их к звездам. Она плакала безмолвно, и слезы её падали на землю, и там, где падали они, вырастали цветы белые, что Слезами Намиры зовутся по сей день.

Кайрон смотрел на неё, и впервые в его сердце зародилось чувство, которого он не знал прежде. Не ярость битвы, не упоение победой, но нечто иное — осознание, что перед ним та, без которой его существование неполно.

Он сделал шаг вперед, и земля содрогнулась под его ногой. Он поднял свой меч, и сталь его засияла в предрассветных сумерках.

— Кто ты, — прогремел голос Кайрона, от которого дрожали горы и расступались моря, — что ступаешь без страха по полю моей славы?

Намира подняла взгляд, и глаза её, полные древней мудрости и бесконечной печали, встретились с его глазами, полными силы и гордости.

— Я та, что приходит после тебя, Лорд Битв, — ответила она голосом тихим, но проникающим в самую душу. — Я та, что собирает то, что ты разбиваешь. Я та, что утешает тех, кого ты повергаешь. Я Намира, Плачущая по павшим.

Кайрон сделал еще шаг к ней, и теперь они стояли лицом к лицу посреди поля, усеянного телами.

— Зачем ты здесь? — спросил он, и в голосе его звучало не высокомерие, но искреннее непонимание. — Битва окончена, победа достигнута.

— Чья победа, Лорд Битв? — спросила Намира, обводя рукой поле. — Здесь нет победителей, лишь павшие. И даже ты, в своем величии, чувствуешь пустоту свершения.

И слова её были правдой, и Кайрон не мог отрицать их. Он смотрел на неё, и понимание медленно приходило к нему.

— Без тебя, — продолжала Намира, — битва не имеет завершения. Без меня твоя победа пуста, как чаша без вина. Мы — две стороны одного клинка, два лика одной судьбы.

И понял тогда Кайрон, что не полна его сила без неё, как не полон день без ночи и лето без зимы. И преклонил он колено пред ней — первый и единственный раз, когда склонился Лорд Битв.

Извлек он меч свой, обагренный кровью сотен воинов, и протянул ей рукоятью вперед, как подносят дары великим.

— Прими же плоды трудов моих, о Плачущая, — сказал он голосом, в котором не было уже грома, но было признание истины, — ибо без тебя нет смысла в победах моих.

Взяла Намира меч его окровавленный и провела дланью своей по лезвию, очищая его от крови. И каждая капля, что стекала с клинка, обращалась в землю цветком алым.

Преклонив колено, взял Кайрон руку её и поцеловал, как целуют руку владычицы. И возложила Намира длань свою на чело его, благословляя не силу его, но понимание, что пришло к нему. И поцеловала она лоб его, запечатлевая союз, что древнее самих звезд.

И в тот момент, когда губы её коснулись его чела, первый луч солнца пробился из-за гор, озаряя поле битвы. И там, где падал этот свет, земля очищалась от крови, и травы поднимались вновь, и цветы распускались среди мечей и щитов.

Поднялся Кайрон с колен, и стояли они рядом — Лорд Битв и Госпожа Поражения, Война и Скорбь, две половины единого целого. И с того дня не расставались они, ибо поняли, что лишь вместе обретают истинный смысл.

Гуннар Многоголосый сделал паузу, отпил из поданного ему рога с медом, и продолжил, но теперь голос его звучал тише, словно он делился тайной:

— И с той поры неразлучны они — Кайрон, что ведет в битву, и Намира, что утешает павших. Муж и жена они в глазах народа нашего, две половины круга вечного, что зовется судьбой воина.

Скальд обвел взглядом притихший зал, где даже дыхание слушателей, казалось, замерло.

— Потому-то, храбрые мужи Нордвельта, когда идете вы в битву, просите силы у Кайрона, но не забывайте оставить подношение и Намире. Ибо не знает никто, с кем из них встретится в конце дня — с Лордом Битв, дарующим победу, или с Плачущей, несущей утешение.

Гуннар ударил по струнам в последний раз, и звук медленно растаял в воздухе.

— Так было, так есть и так будет, покуда бьются сердца в груди воинов и течет кровь в жилах живущих.

Когда последние звуки арфы растворились в тишине длинного дома, никто не смел нарушить молчание. Воины сидели, погруженные в мысли о собственных битвах и о тех товарищах, что не вернулись с поля боя. Женщины вспоминали мужей и сыновей, ушедших в чертоги Высших. Дети смотрели широко раскрытыми глазами, впервые осознавая глубинную связь между славой и скорбью.

Гуннар Многоголосый отложил арфу и взял рог с медом, который протянула ему молодая дева с золотыми косами. Он сделал долгий глоток, и капли меда остались в его седой бороде, сверкая в свете очага как янтарь.

Наконец, ярл Хрофт нарушил тишину:

— Воистину, Гуннар, твой голос — это голос самих Высших. Ты заставил нас увидеть то, что было до начала времен.

Скальд склонил голову в знак благодарности.

— История эта стара, как сами горы Нордвельта, и правдива, как сталь доброго меча. Я лишь передаю то, что было передано мне моим учителем, а ему — его учителем, до самых первых дней нашего народа.

Молодой воин с только пробивающейся бородой поднялся со своего места:

— Скальд, правда ли, что Кайрон и Намира иногда являются смертным накануне великих битв?

Гуннар посмотрел на юношу долгим взглядом, прежде чем ответить:

— Есть те, кто клянется, что видел их. Говорят, что в ночь перед битвой при Волчьем Перевале сам Хельги Бесстрашный, прадед нашего ярла, видел высокую фигуру с алыми волосами на вершине холма. А после сражения, когда он лежал среди павших с копьем в груди, к нему пришла дева с кровоточащими ногами и длинными ушами, и коснулась его лба, и боль отступила, и он выжил, чтобы рассказать об этом.

По длинному дому пронесся шепот. Многие воины касались амулетов на груди — двусторонних подвесок с изображением меча и плачущего глаза.

Старая женщина, сидевшая у самого очага, подняла морщинистую руку:

— А правда ли, скальд, что они и сейчас ходят среди нас, принимая облик смертных?

Гуннар улыбнулся загадочно:

— Кто знает пути Высших? Может, воин, сражающийся с небывалой доблестью, вдохновлен самим Кайроном? Может, женщина, утешающая раненых после битвы, несет в себе частицу духа Намиры? Границы между мирами тоньше, чем мы думаем, особенно в такие ночи, как эта.

Он поднял рог, отпил еще меда и обвел взглядом собравшихся. Пламя в очаге начало угасать, и тени в углах длинного дома стали гуще, словно сами Высшие пришли послушать древнее сказание.

— Хотите ли вы услышать еще одну историю в эту долгую ночь? — спросил Гуннар, поглаживая свою белую бороду. — Могу рассказать вам о том, как Кайрон и Намира явились на поле битвы при Красных Холмах, где наши предки сражались с ордами Южных Земель. Или о том, как молодой воин Сигурд Безоружный победил в поединке благодаря благословению Лорда Битв, а затем пощадил противника по совету Плачущей.

Ярл Хрофт подался вперед в своем кресле:

— Расскажи нам о Красных Холмах, скальд. Мой дед пал в той битве, и я хотел бы знать, встретил ли он Намиру в свой последний час.

Гуннар кивнул и снова взял арфу. Но прежде чем его пальцы коснулись струн, дверь длинного дома с грохотом распахнулась. Холодный ветер ворвался внутрь, заставив пламя очага заплясать, а затем в проеме появилась фигура, закутанная в заснеженный плащ.

Воины вскочили на ноги, хватаясь за оружие, но ярл жестом остановил их. Незнакомец сбросил капюшон, и все увидели молодого мужчину с лицом, покрытым шрамами, и единственным глазом — второй был закрыт повязкой. Его доспех был разбит во многих местах, а плащ порван и окровавлен.

— Ярл Хрофт, — произнес он хриплым голосом, — я Торвальд, сын Гуннара из клана Медведя. Я пришел с вестями с южных границ.

По длинному дому пронесся встревоженный шепот. Ярл поднялся со своего места:

— Говори, Торвальд, сын Гуннара. Что привело тебя в такую ночь?

— Орды Железного Короля пересекли Туманный Перевал. Они сожгли три деревни и движутся к Волчьей Долине. Я единственный, кто выжил из дозора, чтобы принести эту весть.

Воины зашумели, женщины прижали детей к себе. Ярл поднял руку, требуя тишины:

— Сколько их?

— Тысяча, может больше. У них есть осадные машины и огненные жрецы. Они будут здесь через три дня, если их не остановить.

Ярл Хрофт повернулся к своему военачальнику:

— Хаскульд, собирай воинов. Отправь гонцов к соседним кланам. Мы встретим врага у Каменного Брода.

Пока воины получали приказы и готовились к выступлению, Гуннар Многоголосый сидел неподвижно, глядя в огонь. Затем он медленно поднялся и подошел к раненому вестнику.

— Скажи мне, Торвальд, сын Гуннара, — произнес скальд тихо, так что только вестник мог слышать его, — когда ты сражался на южной границе, не видел ли ты высокого воина с алыми волосами или деву с кровоточащими ногами?

Единственный глаз Торвальда расширился от удивления:

— Откуда ты знаешь, старик? Когда наш отряд был окружен, я увидел на холме фигуру — выше любого человека, с волосами цвета крови. Он указал мне путь через вражеский строй. А когда я упал, пронзенный стрелой, рядом со мной оказалась женщина с длинными ушами и одеянием из осколков доспехов. Она коснулась моей раны, и я нашел силы подняться и бежать. Я думал, это был сон от потери крови...

Гуннар улыбнулся и положил руку на плечо воина:

— Не сон, Торвальд. Кайрон избрал тебя, чтобы ты принес весть, а Намира даровала тебе силы дойти до нас. Они готовят нас к великой битве.

Скальд повернулся к собравшимся воинам, которые готовились к походу, и его голос вновь обрел силу, заполняя весь длинный дом:

— Слушайте меня, сыны и дочери Нордвельта! То, о чем я рассказывал сегодня — не просто древняя легенда. Кайрон и Намира среди нас! Они призывают нас к битве, которая будет воспета в сагах на века!

Он поднял свой посох, и казалось, что руны на нем засветились в полумраке:

— Когда вы встанете в строй у Каменного Брода, знайте, что Лорд Битв будет направлять ваши мечи! А если кому-то суждено пасть, Плачущая встретит его с миром и проводит в чертоги предков!

Воины ударили мечами о щиты, и грохот наполнил длинный дом. Женщины начали готовить припасы для похода, а кузнецы поспешили к горнам, чтобы точить оружие.

Ярл Хрофт подошел к скальду и положил тяжелую руку ему на плечо:

— Ты пойдешь с нами, Гуннар Многоголосый. Твои сказания придадут силы воинам перед битвой.

Старый скальд кивнул:

— Я буду петь о подвигах, которые еще не совершены, но которые будут жить в памяти народа Нордвельта, пока стоят эти горы.

Он повернулся к очагу, где догорали последние поленья, и тихо добавил:

— И, может быть, я сам наконец увижу тех, о ком пел всю свою жизнь.

Снаружи вьюга стихла, и на темном небе проступили звезды, словно Высшие смотрели вниз на людей, готовящихся к битве, которая станет новой легендой в устах будущих скальдов.

А где-то на границе между мирами, на вершине далекой горы, стояли две фигуры — могучий воин с алыми волосами и стройная дева с кровоточащими ногами. Они смотрели на огни длинного дома, где только что была рассказана история их первой встречи, и готовились снова пройти среди смертных — один, чтобы вести в бой, другая, чтобы утешать павших. Ибо таков был их вечный союз, заключенный на заре времен на первом поле битвы.

Так завершил свое сказание Гуннар Многоголосый в ночь зимнего солнцестояния, не зная, что вскоре сам станет частью легенды о битве у Каменного Брода, где народ Нордвельта встретился с ордами Железного Короля, и где Кайрон и Намира явились смертным не как видения, но во всем своем божественном величии.