Бесконечное лето и Неделя Грёз - Том четвёртый "Этюд в багровых тонах" финал.

Я открыл глаза и сразу увидел её лицо. На щеке и в волосах всё ещё прилипли крошки от торта — она спала, мирно, будто и впрямь верила, что лежит в своей кровати, где-то дома, в том мире, которого мы больше не касались.

Я осторожно сполз со стола и подошёл к эмалированному ведру. Добавил туда ещё немного того, что моё тело никак не хотело удерживать этим утром — праздник всё-таки был, хоть и с привкусом горечи.

За окном нехотя, лениво, как будто с похмелья, в небе начали проявляться первые синие мазки рассвета. Солнце ещё спало, но обещало подняться. Голова гудела, как трансформатор на столбе в жару. В горле стояло ощущение, будто кто-то щедро насыпал туда песка вперемешку с пеплом.

Я подошёл к умывальнику, открыл кран и припал к воде — холодной, резкой, но спасительной. Сделав несколько жадных глотков, немного пришёл в себя. Нужно было действовать. Сегодня утром мы должны были найти Юлю, пока она не добралась до столовой. А потом — уговорить её съесть это яблоко. Не звучало как план на спасение мира, но в этих краях и не такие идеи срабатывали.

Пора будить Женю.

Я налил в кружку холодной воды, вернулся к столу и тихонько присел рядом. Провёл рукой по её волосам, разглаживая засохшие крошки.

— Женя... сладкая моя... проснись. Утро настало, — прошептал я, нежно касаясь её лба.

— Ммм... сладкая... — протянула Женя, едва слышно. — Так ласково меня назвал, Сёма...

— Ну а как по-другому, когда у тебя всё лицо в торте? — усмехнулся я, присаживаясь рядом.

— Понятно... Всё, не мешай, дай поспать. Спать хочу, — буркнула она, уткнувшись обратно в локоть.

— Не-а. Ты забыла? Мы договаривались устроить охоту на Юлю. Или ты уже не хочешь найти выход?

На слове "выход" она вздрогнула. Голова резко приподнялась... а потом тут же опустилась обратно на стол.

— Ой, йой... болит-то как... А этот ушёл? — спросила Женя, морщась.

— Ушёл ещё вчера. Даже фильм не досмотрел, — ответил я.

— Может... полежим ещё часик? — предложила она, не открывая глаз.

— Не-а. Идти нужно. Возможно, другого шанса у нас не будет. На, воды попей и вставай, — сказал я, подавая ей кружку.

Женя поднялась, будто из болота, взяла кружку обеими руками и почти залпом осушила её. После этого соскользнула со стола и, немного покачиваясь, подошла к ведру.

— Сёма... отвернись, — попросила она, чуть смущённо.

Я отвернулся и уставился на робота, который всё ещё валялся на полу — его вчера уронили в пылу смеха и караоке. Осторожно подняв его, я поставил на стеллаж, а голову попытался прикрепить обратно. Не вышло. Положил рядом, как было.

Из-за спины послышался плеск воды, потом шаги.

— Сёма, — вдруг сказала она тише, — я вот не помню... у нас с тобой вчера... что-то было?

— Не-а, не было, — ответил я спокойно, не оборачиваясь.

— Жаль, — вздохнула Женя. — Сегодня надо бы это исправить.

Я чуть усмехнулся, но тут же нахмурился.

— Если всё пройдёт гладко, Жень... нам точно будет не до этого. Сейчас главное — выход. Или разрыв всей этой петли.

Она замолчала. И только через несколько секунд, уже другим голосом — хрипловатым, решительным — сказала:

— Ты прав, Сёма... прав. Ну всё, пошли. Дела не ждут.

Сказала неохотно. Но она знала: это надо сделать. Даже если утро пахло тортом, похмельем и чем-то нежным — слишком нежным для того, что нас сегодня ждало.

Мы вышли из музыкального клуба, жадно вдохнув утренний воздух. После душного помещения, где витали ароматы алкоголя, сигарет и того самого ведра, к которому Женя подходила с особым почтением, свежесть улицы показалась почти святой. В легких будто заиграли колокольчики.

— Ну и куда теперь? — спросила Женя, зевнув, прикрывая рот ладонью.

— А теперь у нас свидание у столовой, — сказал я с заговорщицким видом.

— Ну ты там, если что, мне кружку компота черпани, ладно? — лениво усмехнулась она.

— А ты не пойдёшь?

— Не-а. Я в стороне постою. Не нужно ей меня видеть — испугается ещё. Так что справишься сам, герой. — Она хлопнула меня по плечу и чуть сощурилась.

— Ладно. Попробую, — вздохнул я, хотя внутри всё сжималось.

Мы молча пошли через площадь, под редкими облаками, оставляя за собой запах торта, бессонной ночи и несбывшихся обещаний. Впереди была столовая, компот и Юля.
А сзади — Женя. Та, которая всё ещё верила, что выход есть.

Подойдя к столовой, Женя замедлила шаг, оглянулась и молча свернула к деревьям. Я кивнул ей — понял. Она спрячется, а я пойду "на точку", как учили.

Обогнув здание, я подошёл к тому самому окну. Ульяна в своё время показувала ей, как проникать внутрь — форточка всегда чуть приоткрыта, «по правилам» лагеря. Не до конца. Специально.

Я аккуратно, без шума, подкрался ближе, прислонился к стене. Внутри кто-то шуршал — характерный звук копошения в упаковках, мягкий треск хлебной корки. Я осторожно заглянул в окно.

Там была она.

Юля копалась в какой-то полке, вытаскивая из неё вчерашний хлеб, булочки... или что-то ещё — в тусклом свете различить было сложно. Она действовала быстро, почти зверино.

— Юля... привет. Только не бойся, это я, Семён. Свой, короче, — сказал я негромко.

Она застыла. Лицо скрывала тень, но её глаза... чёрт, эти глаза! Кошачьи, узкие, светящиеся в темноте, как у охотницы.

— Мне нужно с тобой поговорить, — добавил я, стараясь говорить ровно.

Но вместо ответа глаза рванули в мою сторону.

Она прыгнула. Без предупреждения. Молниеносно.

Подскочив к окну, вцепилась в мои плечи когтями — чёрт бы побрал эти ногти! — и с дикой силой дёрнула меня на себя. Я едва успел вскрикнуть, как она уже перелетела через меня, оттолкнувшись от моей спины ногами, а я сам влетел грудью в подоконник.

Боль пронзила рёбра, а ноги предательски скользнули по земле.

Я закашлялся, поднялся и рванул за ней. Она уже неслась в сторону чащи — быстро, без оглядки, словно ветер с длинным рыжим хвостом.

Я бросился вдогонку, не раздумывая.

Теперь всё зависело от того, кто быстрее: я... или тот, кто жил в ней.

Я бежал за ней, запнувшись пару раз о корни и проклиная всё, что можно было проклясть. С похмелья бежать — то ещё удовольствие. В голове стучало, в груди горело, а ноги были как ватные, но останавливаться нельзя. Не теперь.

Юля неслась вперёд — туда, к поляне, где я впервые её увидел. Всё повторяется, подумал я с какой-то дикой смесью страха и надежды. Циклы. Петли. Одно и то же. Но, может, в этот раз — по-другому?

Краем глаза я заметил движение — Женя. Она бежала с другой стороны, молча, с отточенными движениями. Она тренировалась со Славей всё утро каждый день — теперь это имело смысл. Все её действия в этом цикле вели к этому моменту.

— Юля, постой! Я не причиню тебе вреда! Я просто хочу поговорить! Попросить тебя съесть это яблоко! — выкрикнул я, сбив дыхание.

Ответа не было. Она только петляла между деревьями, прыгала через коряги, словно зверёк, загнанный, но опасный.

Женя вырвалась вперёд, обогнула одно из деревьев и резко подставила ногу. Юля споткнулась, упала, перекувыркнулась по траве, а я наконец-то её догнал. Повалил, вцепился, и прижал её руки к земле, усевшись сверху на талию.

— Юля, прошу... не сопротивляйся, — выдохнул я, тяжело дыша. — Мы не враги...

— Что опять тебе от меня надо?! Что?! — выкрикнула она, вырываясь.

— Просто... съешь яблоко. Вот и всё, — сказал я.

— Я не буду ничего есть! Вы хотите меня отравить! Убить! — закричала Юля, глаза её метались, зрачки сузились.

— Сама не хочешь — значит, по-другому придётся, — рявкнула Женя. Она выхватила у меня яблоко из кармана и с какой-то ужасающей решимостью буквально вбила его в приоткрытый рот Юли.

Юля задёргалась, захрипела, хотела что-то закричать, но яблоко не дало ей этого сделать. Выглядела она, прости, как жареный поросёнок на рождественском столе. С яблоком в зубах и глазами, полными ужаса.

— Жри,— холодно произнесла Женя. — По-хорошему. А то будет по-плохому.

— Юля, прошу... — сказал я мягко, уже тише, заглядывая ей в глаза. — Оно не отравлено. Просто съешь. Пожалуйста. Я даже руки отпущу. Слово даю.

Она замерла. Потом кивнула.

Я отпустил её. Она подняла руки, вынула яблоко, с недоверием посмотрела на него, потом на нас.

— Зачем?.. Зачем мне его есть?.. — прошептала она.

— Нужно, — ответила Женя. — Ты должна вспомнить, кто ты. Ты должна помочь. Сказать, где выход из этого чёртового лагеря.

— Да, Юля, — добавил я. — Если скажешь, где он... мы больше не увидимся. Обещаю.

— Но... я не знаю, где ваш выход... — дрожащим голосом сказала она.

— А ты съешь — и узнаешь, — прошептала Женя, глядя ей прямо в глаза.

Юля колебалась. Потом поднесла яблоко ко рту. Осторожно откусила. Маленький кусочек, как будто проверяя — не исчезнет ли сразу мир, не загорится ли небо.

Она начала жевать. Не понимая. Не веря. Но ела.

Мы молча смотрели на Юлю. А она — на нас. То на меня, то на Женю. Но всё-таки ела яблоко. Маленькими укусами, будто не вкушая, а просто механически выполняя странную волю извне.

Когда доела — молчание осталось. Только дыхание. Только ожидание.

— Ну?.. И что ты скажешь? — спросила Женя, глядя на неё с прищуром.

— Не знаю... Ничего, — тихо ответила Юля.

— Ты ничего не вспомнила? — переспросил я, чуть наклоняясь вперёд. — Ну хоть что-то... что живёшь тут уже годами? Что видела меня ещё до позапрошлой недели? Или... может, другого меня? Того, с кем ты жила?

Юля нахмурилась, словно пыталась вытащить из памяти что-то ускользающее.

— С другим... тебя?.. И что я тут живу?.. — растерянно переспросила она.

— Да! — рявкнула Женя. — Ты! Нас сюда всех привела — из нашего мира! Через сны, через этот чёртов автобус!

Юля качнула головой.

— Нет... Я не помню этого. Я не приводила вас. Никак. И про «ваш» мир... я не знаю.

Женя сжала кулаки.

— Сёма, она врёт. Всё врёт. Наверное, заодно с ним. Он же сказал, что ищет голос — может, попросил её молчать, пока не найдёт...

— Я не вру... — чуть не плача, прошептала Юля. — Я правда ничего не помню.

Я посмотрел на неё. Лицо. Поза. Глаза. Всё говорило, что она не лжёт.

— Женя... похоже, она и правда не врёт, — сказал я с глухим вздохом. — Это Лена меня тогда обманула. Значит... яблоко тогда досталось ей. А не мне.

Женя замерла. Потом медленно опустилась на колени. Губы задрожали.

— Блядь... — прошептала она. — Ну что за жизнь-то такая?.. Только-только начала верить, что всё пойдёт по-хорошему... И снова, опять, всё через жопу.

Она закричала, глядя в землю, ударила по траве ладонью.

— Эта тварь... та тварь... Надо было вчера всё-таки вырвать ей патлы! — процедила она. — Зря ты меня остановил, Сёма.

Я отвёл взгляд.

— Извини... Но, может, она и правда не виновата. Никто из нас. Это лагерь. Он просто не хочет нас отпускать...

Женя подняла взгляд, в глазах — усталость, обида, сломанная надежда.

— Чёртов лагерь, — прошипела она сквозь зубы. — Будь ты проклят.

— Лена... Лена, она, конечно, странно себя вела, — проговорил я, задумчиво глядя в пустоту. — Особенно когда... ну, хотела меня изнасиловать. Но всё равно, не настолько странно, как раньше. Что-то не то. И о тебе она говорила как-то отстранённо... Странная Женя с сигаретами — будто ты для неё и вправду новенькая была. Хотя в книге, что я писал, она же поняла, что речь о тебе шла.

— Актриса она ещё та, — фыркнула Женя. — Зачем ей все карты на стол выкладывать? Держит про запас.

— Может быть... — вздохнул я.

— Ну всё? Я съела. Теперь мне можно идти? — спросила Юля, встав с земли, обмахивая своё порванное платье.

— Иди, Юля. Спасибо и на этом, — сказал я, кивнув.

Она задержала на мне взгляд, коротко, с чем-то непонятным... и побежала прочь, растворяясь в тенях между деревьев.

Я опустился рядом с Женей, тяжело выдыхая. Молчание повисло между нами, густое, как туман после бури.

— Жень... надо идти. Умыться хотя бы. Может, в душ? — предложил я, стараясь говорить мягко.

— Там вода холодная, — буркнула она.

— Ну, как раз взбодримся, — усмехнулся я, натянуто.

— Всё ты смеёшься, Сёма... — Женя посмотрела на меня, глаза блестели, но слёз не было. — А у нас опять ничего не получилось. Опять. Я устала уже спотыкаться. Понял?.. Устала.

— Извини меня... — прошептал я. — Это всё из-за меня. Всё, что тут происходит...

— Ты не виноват, — перебила она. — Если вдуматься — вообще никто, кроме этого грёбаного лагеря. Он всё делает. Мы просто... статисты.

Она встала, отряхнула колени и фыркнула:

— Ладно, пошли. А то я уже себя чувствую как чушка в загоне.

Мы поднялись и молча пошли обратно в лагерь.
Вода была холодная. Но хуже было внутри.

Мы дошли до душевых кабинок.

Скрипнув дверью, я заглянул внутрь и проверил краны. В трёх из четырёх — пусто, сухо, как в рот затворнику. Только в одной ещё оставалась вода. Тонкая струйка, прохладная, но всё же живительная.

— Ну, Женя, вода есть. Не ахти, чтобы тёплая, но хоть какая-то, — сказал я, проверяя струю пальцами.

— Если будем мыться вместе, можно прижаться, чтобы согреться, — тут же парировала она.

— Так место-то мало. Ещё вдруг в темноте ты вместо себя меня начнёшь мыть, — усмехнулся я, покосившись.

— Твои-то неопустошённые бубенцы помыть — тоже бы не помешало. А может, и опустошить по ходу дела, — сказала Женя, с хищной ухмылкой.

— Ну, Жень, так не пойдёт. Вода холодная. У меня как в море будет: вид такой, будто акула откусила всё, что когда-то весело. Мужской организм, тут уж ничего не поделаешь, — развёл я руками.

— Скучный ты, Сёма, — хмыкнула она, но голос был тёплый.

— Вот и давай первая. Я подожду, — сказал я, садясь на лавку.

— Ладно... Но если что — спинку потереть позову, — подмигнула она.

— Зови. Только у нас ни мочалки, ни мыла. Пионерский экстрим, как он есть.

— Ой, всё. Жди, — отмахнулась Женя и скрылась в кабинке.

Дверь скрипнула, захлопнулась. Послышался звук воды. А я остался снаружи, наедине с прохладой, паром... и странным ощущением, будто сейчас — передышка перед новым штормом.

Я сидел на лавке, Женя мылась. Передо мной медленно просыпался лагерь, окрашиваясь в цвета встающего солнца — от розового до золотого. Тени становились мягче, как будто кто-то растушёвывал границы сна и реальности.

Я молчал, смотрел на пустые корпуса и блуждал в своих мыслях.

— Сёма, ну чё ты там молчишь? — послышался голос Жени из кабинки.

— А что говорить-то? Я просто... думаю, вот и всё, — ответил я.

— А о чём думаешь? О Лене, да? — спросила она.

— Ну да... Надо бы с ней поговорить ещё раз. Осторожно. Может, она и вправду всё помнит. А ещё о Саманте думаю, — добавил я, после паузы.

— А с Самантой что?

— Она сегодня уезжает... Потом — улетает. Самолётом. Всё почти как по сценарию из нашего мира, — проговорил я, глядя на светлеющее небо.

— Думаешь, разобьётся? — тихо спросила Женя.

— Чувствую, что да. Но что я могу сделать?.. Я пытался её отговорить. Она не послушала...

— Значит, такова судьба, — сказала Женя. — И нет повода горевать. Может, пока она "уезжает", просто исчезнет. Сомневаюсь, что Америка вообще существует тут. В твоей книге — точно нет.

— А вдруг... — вздохнул я.

— А не "вдруг", — сказала она и вышла из кабинки, выжимая волосы. — Иди мойся. Ты должен за меня переживать, а не за Саманту. Или ты в неё влюблён, а?

— Нет, не влюблён, — ответил я. — Но сердце рвётся. Ведь из-за меня она здесь оказалась.

— Может, это и к лучшему, — сказала Женя, пожимая плечами. — Там она умерла. А тут теперь живёт дальше.

— А ты её видела потом?.. Когда попала сюда?

— Нет. Пока жила — не видела. Но это не значит, что её не было. Просто... может, как и всех "попаданцев", лагерь её в итоге съел. Спроси у той другой Жени, только не выйдет. Она ведь ничего не помнит, что было в будущем.

Я кивнул, молча.

— Ты воду хоть оставила мне? — спросил я, подходя к душу.

— Оставила, — хмыкнула Женя. — Иди мойся. А я — в свой новый дом. Спать. До обеда не будить, ясно?

— А как же утренние тренировки со Славей?

— Да чёрт с ними, с тренировками. Я теперь свободный человек... в закрытом лагере, — сказала она, усмехнувшись, и пошла прочь, в сторону жилых корпусов, оставив меня одного.

Я остался стоять, глядя ей вслед. Вода ещё текла, солнце поднималось, и тишина снова заполнила утро. Но тишина — была уже не той.

Умывшись как мог, я стряхнул с себя холодную воду, оделся наспех и отправился в свой дом. Мысль дремануть настойчиво крутилась в голове, будто кто-то изнутри уговаривал: "Ещё чуть-чуть… просто закрой глаза…"

Я осторожно открыл дверь.

Саманта всё ещё спала. Подтянула одеяло к подбородку, волосы растрепались, а лицо было спокойным, почти детским. Я тихо присел на свою кровать. Не шевелился. Только смотрел.

Пытался запомнить. Не забыть ни эту тишину, ни лёгкое дыхание, ни то, как она морщит нос во сне. Это был прощальный момент. Вечером я уже буду тут один. Без соседки. Без этой инопланетной девчонки, что бегала за мной хвостиком, обижалась, что я ушёл без неё. Признавалась в любви. Боялась, что сделала ошибку. Как и я когда-то.

Слёзы сами скатились по щекам, тихо. Без рыданий. Просто — текли.

Может, она и есть тот знак. Знак, что во мне что-то можно было бы изменить. Переосмыслить. Поверить в новое. Но на что? Я, наверное, уже не узнаю.

Осталось только одно — принять. Принять её отъезд. И смириться.
Со всем.

Я перевёл взгляд на окно. Утро окончательно брало лагерь под свой контроль — свет ложился на стены, трава серебрилась росой, а небо было уже не розовым, а почти голубым.

Прошло немного времени, и я заметил, как мимо дома пробегают Славя и Шурик. Ну да, утренняя пробежка. Видимо, Славя уже почти выгуливает его на поводке — с таким-то лицом у Шурика, будто он из дома выбежал не по доброй воле, а по тревоге. Я усмехнулся.

Главное, чтобы она его не в клуб кибернетиков потащила… — промелькнуло в голове. Не хватало ещё, чтобы у бедолаги с утра инфаркт случился. Там сейчас такой бардак после нашей ночёвки… ведро, крошки, сломанный робот, банки тушёнки с бычками и прочие художественные следы недавнего безумия.

М-да… может, стоит сходить и прибраться, — подумал я.
Или хотя бы позже. Попроситься, мол, помочь с ремонтом. Сегодня ведь как раз по расписанию день ремонта…

Я вздохнул. Планы снова начали складываться в голове, как будто всё было в порядке.

Хотя в глубине — совсем не было.

Может, стоит оставить Саманте записку на память, — подумал я.

Я встал, взял её блокнот и ручку со стола, и снова сел на свою кровать. Блокнот был плотный, обложка чуть помята, страницы исписаны аккуратными печатными буквами. Я пролистал несколько листов, начал читать.

Все записи — на английском. Но смысл я улавливал. Она описывала каждый день.

Как прилетела в СССР. Как встречалась с вождём. Как её отправили сюда. Как ехала в запорожце, описывая чуть ли не каждую кочку на дороге, каждое дерево, каждый запах. Всё было очень по-детски, искренне. Почти наивно.

Я даже стал лучше понимать, где мы находимся. Этот мир — будто наш, но немного другой. И, что странно, она так и не написала, откуда и куда именно вела дорога. Как будто дорога — просто символ, как и автобус.

Дальше — как она приехала в лагерь. Как её встретили мы. Особенно я.

"Пионер с горящим взглядом, полным надежды. Скромный, душевный сосед, который ценит мой быт, мою музыку... и даже мою неловкость."
Она писала про дискотеку, танец. Про посиделки в машине. Даже про тот случай, когда я дал ей попробовать пиво.

Ну блин, Сэм… зачем твоим родителям знать, что ты курила и пила пиво? — подумал я.

Я улыбнулся. Сначала — уголками губ. Потом искренне.

А в конце — она написала, что влюбилась. Что хочет быть со мной. Но знает, что этому не суждено случиться. Потому что она — из другой страны. А я...
А я — тот, кто останется тут.

Я вздохнул и пролистал пару чистых страниц. Затем начал писать. Печатными буквами. По-русски.

Привет, Саманта.
Я не тот, за кого себя выдаю. Не тот пионер из брошюры. Я — из другого мира. Моего мира. Там, где всё это — игра, или книга, или сон. Где нет лагеря. И тебя — тоже нет.
Ты умерла, Саманта. В самолёте. В тот день, когда улетала отсюда. Именно поэтому я пытался тебя остановить. Мне не удалось.
Я попал в ваш мир и живу здесь в циклах. Каждый раз всё повторяется. Недели, дни, выборы. Я встречал многих, любил некоторых. Особенно — Женю. Даже не одну.
Но ты… Ты была настоящей. Ты показала мне, что во мне ещё может быть что-то живое. Человеческое. Ты стала моей надеждой. Моим "а вдруг".
Я не смогу поехать с тобой. Мой путь — отсюда только в свой мир. Или вообще в никуда. Но ты... ты должна жить. Даже если это "жить" — в каком-то другом месте, не похожем на правду.
Ты не поймёшь сейчас, что я тут написал. Но когда-нибудь — может быть. Переведёшь. Если доживёшь. Если твой дом ещё существует. Если небо над ним будет мирным.
Прощай, Саманта.
Прости, что я не смог.

Я отложил ручку. Закрыл блокнот. Осторожно положил его обратно на её тумбочку — так, чтобы не бросалось в глаза. Но чтобы она нашла.

Потом снова сел. И просто смотрел, как она спит.
Тихо. Мирно. Как будто всё ещё верит, что живёт в добром, простом мире.

И я хотел, чтобы хотя бы это — было правдой.

Прошло всего несколько минут — и над лагерем раздался горн. Его голос, как всегда, бодрый и слегка раздражающий, разрезал утреннюю тишину. Лагерь просыпался.

Саманта зашевелилась, потянулась и приподнялась на локтях. На ней всё та же красивая ночнушка — тонкая, с цветочками, немного мятая, но оттого ещё уютнее.

— Sэм, good morning, — сказала она, зевая.

— Гуд морнинг, — ответил я, сдерживая улыбку.

Она оглядела комнату. Сначала постеры на стене, потом взгляд скользнул к её чемодану. Вздохнула — видно было, уже прикидывает, как сегодня всё это уместить обратно. Потом посмотрела на меня.

— So… shall we go wash up? Like we always do? Cheerful and together?

— Ов корс. Лайк ви лав, — кивнул я. — Из фан. Вид ю. Тугеза.

— Will Ulyana and Alyosa be there too? — спросила она, поднимаясь.

— Алёса — ай ноу нот. Бат Ульяна фор шур. Ё клубничная паста — из лайк холи синг фор хеа ин зе морнинг.— усмехнулся я.

Саманта улыбнулась. Тепло, по-доброму.

— Then let’s go, — сказала она и, не стесняясь, стянула с себя ночнушку.

— Эй! — пискнул я и стремительно отвернулся, подбежав к двери.

— Oh come on, Sэм, — хихикнула она. — You don’t need to turn away. I’m not shy around you. You’re my roommate.

— А я скромный сосед. С глазами, полными надежды, — пробормотал я, уже выходя за порог.

Дверь за спиной закрылась, и утренний свет окончательно захлестнул меня. Впереди был ещё один день. Последний с ней.

Спустя немного времени дверь открылась, и на пороге появилась Саманта — бодрая, с полотенцем на плече, щёткой в одной руке и моей — в другой.

— Here. Yours, — сказала она, протягивая мне мою щётку.

— Сенкью, — кивнул я, принимая её. — А теперь — го. Ту вашинг.

— With my charming morning partner, — подмигнула она.

И мы пошли.

Не просто шагали — шли, будто танцуя. С шутками, смешками, лёгкой неуклюжестью, как будто оба забыли, что сегодня прощание. Или сделали вид, что забыли. Мы оба знали, что эти минуты — последние. Но не хотели, чтобы они были унылыми.

Умывальники встретили нас прохладой и каплями на бетоне. Мы заняли одну раковину вдвоём, смеялись, брызгались, чистили зубы её пастой — клубничной, конечно. Лица были мокрые, как после дождя, но глаза — сухие и светлые.

К нам присоединилась Ульяна. Ну а как без неё? Без утреннего визга, без военной атаки зубной пеной?

И вдруг всё это превратилось в игру. Другие пионеры начали подходить. Кто-то подкрадывался, кто-то сразу плескался. Шлёпали водой из ладоней, визжали, смеялись, убегали и возвращались с ответным "залпом". Почти как день Ивана Купалы, только в пионерской форме.

Вода лилась. Смех раскатывался по умывальникам. Воздух стал лёгким, почти искрящимся.

Да, с яблоком и Юлей не получилось. Да, в груди ещё сидела обида — на себя, на Лену, на лагерь. И всё же... было легко. Странно легко.

Потому что Саманта улыбалась. И я хотел запомнить эту улыбку. Навсегда.

Потому что, возможно... я больше её никогда не увижу.

Наигравшись в воду и смеявшись до икоты, мы, слегка промокшие, пошли обратно в дом. Саманта несла свои мыльно-рыльные принадлежности, а я — её щётку, словно охраняя. Было даже как-то по-семейному.