Бесконечное лето и Неделя Грёз - Том первый "Посол доброй воли"

Лицо пронзил белый свет.
Слух вздрогнул от гула мотора и скрипа старых сидений.

Перед глазами — окно.
Деревья, забор, трава, небо…
Всё было до боли знакомо.
Кроме одного.

В полупрозрачном отражении стекла я увидел его.
Семёна.
Настоящего.
Того, в чьём теле я находился.

Он смотрел прямо на меня.
Из отражения.
Молча.

— Ты не дал мне уйти, да?..
Ты не хочешь просто так всё оставить?..
Ты хочешь жить?..

Он молчал.
Просто смотрел.
Пока автобус не остановился.

Впереди — ворота.
Те самые.
В которые я входил, как домой.
Прятался за ними от ужаса.
И за которыми видел боль.

Я вышел из автобуса.
Молча.
Каждый шаг — как обряд.
Как признание.

Зачем?
Почему?
Как?
И что меня ждёт на этой неделе?..

Я живу здесь уже 2 месяца.
Рай ли это?
Ад?
Может, у каждой души — свой лагерь?
Место, в которое она попадает, когда устаёт?

А о чём мечтал я?
О спокойствии.
О заботе.
О лете, которое не кончается.
О том, как стать героем в романтическом фильме.
Где всё красиво. Где любят.

Вот о чём я мечтал.

И, кажется, я это получил.

Только вот...
Мечты не всегда сладки, как мёд.

Ты получаешь одно — и теряешь другое.
Ты счастлив — а кто-то страдает.
Как этот Семён.
Как Женя.
Как другие.

Мечта имеет цену.
И, кажется, теперь я должен заплатить.

— Что происходит?! — сказал я в пустоту.

Сначала я думал, что спас всех.
Потом — что умер.
А теперь…
Почему я снова здесь?!

Я же разорвал цепь. Я уничтожил её… разве нет?..

Или…
Он.
Цикл.
Он перезапустился.

Почему?..

Лена…
Она всё-таки убила себя?
Когда я умер — она нашла нож?
Вот же дурак…

— Сначала надо было книгу порвать…
А потом уже есть это дурацкое яблоко…

— Ой дурак, дурак, дебил тупоголовый!

Я закричал, и злость прорвалась изнутри, как пар из раскалённого котла.
Я вцепился в рубашку охранника — эту нелепую, чужую, обтягивающую грудь форму.
Начал дёргать её с плеч, словно она виновата в моём провале.

— Ыыыыы… дурацкая форма!
— Где моя пионерская?! Любимая, пионерская!
— АААААА! Я тебя всё равно порву, чёрт тебя дери!

И вдруг — голоса.

— Он там!
— Приехал!
— С ним что-то случилось! Быстрее…

Я замер.
Повернул голову.

К воротам кто-то подбежал.

И я увидел их.

Первой из-за ворот показалась она.

Высокая.
Стройная.
В белом халате, развевающемся на ветру,
с глазами — разными.
Один — серый, как сталь.
Второй — янтарный, как закат.

Полными удивления.
И боли.

— Семён! — закричала она.
И побежала ко мне.

— Виола?.. — прошептал я, голос дрожал, будто стал младше на десять лет.

Она прижалась ко мне, обняла.
Дыхание у неё сбивалось.
Руки дрожали.

— Ты снова здесь…
С нами.
Я…
Я потеряла тебя.
Не успела спасти.
Почему ты не пришёл в медпункт?..
Я…
Я тоже хотела… умереть с тобой.

Она сжала меня крепче.
Тепло. Точно. Живо.

— Но не получилось.
Он…
Он начал новую неделю.
А ты — живой.
Семён, я так рада… я…

Я молчал.

Смотрел на ворота.

Слышал, как она говорила,
как сердце у неё колотилось —
а сам…

Смотрел туда.

За ними кто-то был.
Я видел тень.
Ноги.
Фигуру.

Она стояла.
Но… не выходила.

Будто ждала.
Чего-то.
Или кого-то.

— Семён, почему ты молчишь?..
— Ты не тот, о ком я думаю? — спросила Виола.

Я обнял её.

— Тот, — сказал я. — Но я боюсь спросить тебя.

— Спросить… о чём? — в её голосе звучало напряжение.

— О ней.
— Кто там, за воротами?..

Виола чуть отстранилась.
Посмотрела в ту сторону.

— Забоялась выходить…
Может, ты сам её спросишь?

Она немного улыбнулась, сдержанно:

— Кстати, она сама захотела тебя встретить.
Я как раз пила чай у Ольги, услышала как Ольга послала её встретить тебя, — и я решила пойти с ней.
Ну как я могла такое пропустить?..

Я сделал шаг вперёд.
Потом — второй.
Медленно.

Виола осталась позади, следила за мной глазами, будто боялась, что я исчезну снова.

Третий.
Четвёртый.
Я подходил ближе к воротам.

Тень зашевелилась.
Ноги переступили с пятки на носок.
Она ёрзала, будто не знала, как стоять.

И вдруг — капли.
Как будто начался дождь.

Но в небе не было ни одной тучи.

Капли падали на её туфли.
И я понял — это не дождь.

Я подошёл к воротам.
Взялся за торец створки.
И вдруг — прикосновение.

Тёплое. Осторожное.
К моим пальцам.
С другой стороны.

Она дотронулась до меня.

— Женя… — шепнул я.

— Семён… — шепнула она.

— Прости меня, — выдохнул я. — Я не знаю, что сказать.
В чём признаться первым?
В том, что не спас тебя?
Или в том, что ошибся, оставив тебя тогда в музклубе?..
А может… в том, что сам себя отравил яблоком,
хотя клялся тебе, что вернусь?

— Ты опять много трындишь лишнего, — перебила она, как-то буднично, но с мягкой укоризной.
— Лучше бы помолчал немного.

Я кивнул.
Смирился.
Но всё-таки выдохнул:

— Хорошо.
Только… ответь мне на один вопрос.
Кто ты из Жень?..

Пауза.
Тишина.
И голос:

— А ты сам догадайся.

Она вышла из-за ворот.
Неспешно.
Точно знала, что момент пришёл.

Подошла.
И вцепилась в меня.

Словно боялась, что я снова исчезну.

И поцеловала.
Глубоко. Настояще. С оттенком вечности.
Так, как целуют не в первый раз —
а будто всё ещё помнят, как это было.

Её тепло пронзило меня.
Я узнал этот поцелуй.
Он был тот самый, из музыкального клуба.
Перед той… сценой. Последней. Раковой. Во сне.

Только вкус теперь был не сладкий.
Но… по-своему приятный.
С привкусом облегчения.
Возвращения.

Женя отстранилась — медленно, не спеша отпускать.

— Я знала, что ты приедешь.
Знала, что именно ты.
Ты меня ещё не спас.
Так что никуда ты от меня не денешься.

Я не успел ответить — вмешалась Виола:

— Эх… молодёжь. Романтика одним словом.

Женя повернулась к ней, прищурилась:

— Кстати… Я не поняла.
Значит, все в лагере друг друга забыли?
А ты помнишь?

Я пожал плечами, усмехнувшись:

— А я-то вообще-то думал, вы меня вдвоём встречать решили из за того.
Что уже.… Надеялся, что весь лагерь помнит.
Что цикл… сломался.

— Не сломался, — спокойно сказала Виола. — Все опять забыли.
Кроме нас. Видимо.

— Я всё ещё не понимаю, а Виола как тут теперь связана, — нахмурилась Женя.

— Ну… это побочный эффект. — Я почесал затылок. —
Помнишь, когда мы вошли в ту дверь, в конце?
Я не стал есть своё яблоко.
Зелёное.

Я скормил его Виоле.
А косточки — отдал Шиноби.

— Какой ещё Шиноби?.. — переспросила Женя.

— Это его воробей, — фыркнула Виола. —
Который умеет всё. Даже сигареты стрелять.

— Чего?! — Женя округлила глаза.

— Вы хотите сказать… что я что-то забыла?
Я ведь помню, как мы тогда вошли в дверь.
Хотя и воробья помню — он с Ульяной летал.
Они же на Лену тогда напали.
А потом… мы с тобой, Семён, вошли туда.
И… я снова проснулась в автобусе.

— Ну… как сказать… — я улыбнулся. —
Ты пропустила целую неделю.
Чёрт, что там творилось.
Если рассказывать — надо сразу три чайника в медпункте ставить.

— Ну это точно, — усмехнулась Виола. — Согласна.

Я взглянул на неё, замедлил шаг.

— Кстати… Виола.
Прости меня за те слова, что я сказал тогда. В столовой.
Я был напыщенным дураком. Наговорил лишнего.

— Не знаю, что ты там наговорил… — хмыкнула Женя. —
Но ты всегда такой.

Виола рассмеялась:

— Простила уже давно. Не переживай.

Она развернулась и махнула рукой:

— Ладно, пойдём уже в лагерь.
Ольга, между прочим, ждёт тебя.
Надо показаться.

Мы вошли за ворота.
Лагерь был… тем же.
Те же дорожки, здания клубов, деревья, брусчатка.
Тот же воздух.

— Ну что, девчата… — пробормотал я. —
Ничего тут не поменялось.

— Мику тут? В музыкальном клубе? — спросил я, глядя на здание вдалеке.

— Тут, — кивнула Женя. — Ждёт своего первого ученика.

— А ты?.. Не записалась ещё?

— Не-а. Тебя ждала как минимум.
Да и… ну как-то не могла я смотреть на пустой рояль.
Как-то… так.

— Понятно… — тихо сказал я.

Я присвистнул.

— Шиноби! Ко мне!
Свистнул ещё раз.

— Думаешь, прилетит? — спросила Виола.

— Надеюсь… — вздохнул я. —
И свистнул третий раз.

Над головой пролетел воробей.
Это был он.
Но летел не ко мне.
А от меня.
Сорвался с ветки и исчез в небе.
Как будто мой свист его испугал.

— Не помнит, — прошептал я. —
Скорее всего…
Он же тогда умер.
Юля его… съела.

— Чего?! — Женя поморщилась. — Юля съела воробья? Фу!

— Как это "съела"? — удивилась Виола. —
Та самая твоя… кошкодевочка? Про которую ты рассказывал?

— Ага.
Мы со Славей следили, чтобы торт был не отравлен.
Шиноби следил за нами, как настоящий контролёр.
А она — хвать его.
И в бега.

Я бежал за ней, кричал:
"Остановись! Умоляю! Это мой друг!"

Но она…
Не остановилась.

И больше я его не видел.
Только перья остались.

Виола опустила голову.
Тихо положила ладонь мне на спину.

— Трогательная история… — сказала она.

— Славя, пирог, отравление, Юля, воробей…
Интересная у вас неделя была, — добавила Женя. —
Ты мне должен будешь её рассказать.

— Расскажу, — кивнул я. —
Как-нибудь, когда выйдем за библиотеку покурить.

— За библиотекой, говоришь? — усмехнулась Женя. —
Ну… тут такое… может, не получится.

— С чего это вдруг? Ты больше не библиотекарь? — приподнял я бровь.

— Ну, да. Сейчас сам всё узнаешь, — сказала она, и взгляд её стал чуть… отстранённым.

Мы шли через площадь.
Она кипела пионерами — как улей.
Смех, разговоры, шаги, движение.
Но стоило нам появиться, всё будто притихло.

Я молчал.
И они — молчали.

Что я должен узнать?..
Почему она опустила голову, когда сказала это?..
— пронеслось в голове.

Вдалеке, на лавке, я заметил их.
Алиса и Славя.
Смеялись, о чём-то переговаривались.
Пока не увидели нас.

Их взгляды…
Сразу — интерес.
Внимание.
Реакция.

Вот только не это…

— Опять начнётся, — пробормотал я себе под нос. —
Эти взгляды, эти "я тебя с первого вдоха полюбила".
Знаю я тебя, лагерь. Знаю, как облупленного.

Мы подошли к домику Ольги Дмитриевны.

Он, как всегда, утопал в сирени,
от которой у Жени была стойкая аллергия.

— Чёртова сирень… — буркнула она и чихнула. —
Сдалась мне эта кустистая зараза.

Я еле сдержал улыбку.

Она та же.
Но… уже другая.

— Добро пожаловать в мою обитель, — сказала Женя торжественно.

— Чего?! — я аж закашлялся.

Виола, усмехнувшись, постучала мне по спине:

— Ага. Она теперь с Ольгой живёт.
После того как её с сигаретами спалили.

— М-да… весело, — хмыкнул я.

— Ничего смешного, — буркнула Женя. —
Это ещё цветочки.
Ягодки тебе потом голову сломают.
Так что… готовь её к новой информации.

Мы вошли в домик.

Перед нами стояла она.
Величественная.
С улыбкой — но со спиной, как у строевого офицера.

— Привели, значит, нового пионера… — начала Ольга Дмитриевна.
— Добро пожаловать.
Меня зовут Ольга Дмитриевна.

Она пристально посмотрела на меня. Явно ждав ответа, но не получив решила ответить, сама.

— Хотя нет, тебя я знаю, Семён.
Так что — будем знакомы.
Я вожатая этого лагеря.
Теперь ты в моём отряде.
Тебе выдадут форму.
Будешь соблюдать распорядок.
А девочки покажут, где ты живёшь.

— Понял-принял, — кивнул я и взглянул на Женю.

Та пожала плечами с тоской, как человек, отбывающий пожизненное.

Я посмотрел на кровать, на которой когда-то спал.
Всё было аккуратно.
Вещи сложены.
На тумбочке — книги.
Парочка.
Видимо, Ольга не разрешает читать всю ночь.

— Ладно, — сказала Ольга. — Вот форма.
Все берите и идите ему показывать.
А то скоро ужин.
Женя, а ты — после ужина под моим присмотром, поняла?
Здесь. У меня.

Мы вышли.

Женя, недовольно бурча, шепнула:

— Вот мымра...
Нашлась, понимаешь, тюремщица.
Лагерь, оказывается, ещё был не таким тёмным.
Вот тюрьма — это с ней жить.

— Сёма, как ты вообще жил с ней? — бросила Женя, глядя на меня как на героя трагедии.

Я пожал плечами.

— Нормально, как видишь живой. Значит, я живу со Славей? — спросил я, пытаясь угадать.

— Не-а. Там занято. Мной, как бы, — сказала Женя с самым невинным выражением лица.

— Это… как?

— Если интересно — загляни в библиотеку после ужина.
Не хочу говорить заранее.
Мне больше хочется увидеть твою реакцию.

— М-да… Зрелище будет не из приятных, — хмыкнула Виола.

— Может, всё-таки скажете? — вздохнул я.

— Неа. Сам увидеть должен.
Так не поверишь, — усмехнулась Женя.

— Чтобы я в что-то не поверил?
Единственное, во что я когда-то не поверил —
это когда Ульяна сказала, что Алиса обоссалась.
Типа "посмотри!"
А я решил тогда не проверять.
Это, кстати, было недель так… восемь назад.

— Ого… Ты уже вспоминаешь? — удивилась Женя.

— Ну, почти. Я здесь уже десятую неделю.
С брошью появился.
До меня был другой.
Это я уже сам понял.
Потом расскажу.
А пока — покажите, где я живу.
Переоденусь, а там уже дома и поговорим.

Мы пошли.

Меня подвели к домику, который я никогда особо не замечал.
Он был… не примечательный.
Ни вывески, ни флага, ни даже разбитого карыта у двери.
Словно его не существовало все эти смены.

— Вот ключи. Открывай сам, — сказала Женя.

Я взял их.
Подошёл к двери.
Через мутное окно уже было видно:
внутри — полумрак и паутина.

Открыл дверь.

И в нос ударил запах пыли и сна,
который лежал здесь, кажется, с прошлого лета.

Мы вошли.

Комната встретила нас глухой тишиной и запахом давней пыли.
Две пионерские кровати.
Матрасы лежали так, будто ждали своего часа… уже не первый год.
Паутина в углах.
Грязь на полу.
Ощущение — будто мы влезли в лагерь-призрак.

— Вот мне интересно… — пробормотал я, осматриваясь. —
Если этот дом был здесь всё время…
Почему меня то к Ольге подселяли,
то к девчонкам — к Алисе, к Лене?..

— Лене? — переспросила Женя.

— Угу.
С Леной жил в прошлую неделю.

— И как?..

— Ну, как видишь — живой.
Но технически… умер.
Она меня отравила, — усмехнулся я.

— Сёма… прости, — вмешалась Виола, виновато улыбаясь. —
Я не знала, что мой бутыль с ядом кто-то стащит.
Теперь спрятала его получше.

— Может… просто вылить его? Ну и всё, — предложил я.

— Ага.
Может, ещё пригодится.
Мало ли, — пожала плечами Виола.

— "Мало ли" — это скверно звучит, — фыркнул я. —
Я бы такому слову не доверял.

— У вас, конечно, интересно тут… — вздохнула Женя. —
Всё больше хочется узнать, что у вас там происходило.

Я только начал разбирать вещи,
как за окном заиграл горн.

— Ну, идите, пионеры, — вздохнула Виола. —
Я тут пока… почищу это логово.

— Ага… я ж ещё не переоделся, — сказал я, хватаясь за рубашку.

— Тогда давай быстрее, — кивнула Женя. —
Мне задерживаться нельзя.

Потом, немного тише, почти с ухмылкой:

— Хотя, может, ради тебя…
Если ты сам проводишь меня до дома,
Ольга сжалится, и мне удастся побольше отдохнуть от её речей.

Я стянул с себя всё — до трусов.
Виола хихикнула,
а Женя моментально отвернулась.

— Стесняться, я вижу, тебя так и не научили, да? — буркнула она.

— Ну что вы там не видели.
Виола вообще как-то меня всего уже разглядела, — пожал я плечами.

— Я… — замялась Женя. —
Я тоже… видела.
Но давай лучше сменим тему.

— Ну, Сёма, — усмехнулась Виола, убирая паутину палкой в углу , —
а ты, оказывается, тот ещё Казанова.

— Да ну…
Честно, только с тобой, Виол.
С остальными — вроде не доводилось.

— А с Алисой? — прищурилась Женя.

— Ну…
Судя по её словам — я так и не понял, было или нет.
Я тогда, напился, уснул,
а потом за мной бегала Ольга с топором.
Так что был пьян и не помню ничего.

— А с Виолой было значит? — Женя глянула на меня в упор.

— Ну… так получилось.
Сеанс "умиротворения и подавления доброго утра" пошёл…
не совсем по плану.

— Ты всегда такой был, — фыркнула Женя. —
Только за юбками бегать.

— Всё, хватит. Поправляйся, красавец, — бросила она, улыбаясь. —
Пошли. А то на ужин опоздаем.

Мы вышли из домика,
оставив Виолу хозяйничать в пыльной обители.

Мы шли по тропинке.
Дом, в котором я теперь жил, оказался ближе к площади, чем остальные.
Как я раньше его не замечал?..

Из одного окна — видна площадь.
Из другого — библиотека.
Удобное расположение.
Но и на виду у всех.

Не спрятаться.
Не покурить.
Не подумать в одиночку.

— Женя…
Женя, извини меня.

Я остановился.
Слова будто шли сами.

— Я во всём ошибался.
Каждое моё слово тогда — было ошибкой.
Я понял это… в прошлой неделе.
Я тебя потерял.
Там.
И я больше не хочу…

— Потерял? Меня? — перебила она.
— Я там умерла? Или это была не я?

— Ты…
Хотя, может, это был сон.
Или ты просто не помнишь.
К счастью.
Я бы не хотел больше видеть твои слёзы.

Женя не сразу ответила.
Голос у неё был спокойный, почти сухой:

— Знаешь…
Увидеть мои слёзы теперь сложно.
Я уже всё выплакала. За ту неделю.

Я…
Я думала, что мы вышли тогда.
Что всё закончилось.
А потом — бац.
Автобус. Снова.

— Значит, ты не помнишь, да? — спросил я.

— Чего не помню?

— Мы…
Мы тогда попали в наш мир.
В одно время.
В моё, я так думаю.

Ты мне позвонила.
А потом…

— Что — потом?

— Потом она убила тебя.
Лена.
Убила в нашем мире.

Я опустил голову.

Женя молчала.
Потом медленно сказала:

— Убила, значит. В нашем мире…
Нет.
Я этого не помню.

Может, это был твой сон?

Я пожал плечами:

— Слишком живой сон.
Я уже…
Я уже сам не знаю, где сон, а где реальность.

Мы подошли к дверям столовой.
Женя толкнула их первой.

Внутри было… как всегда.
Лагерь не помнит,
а мы — помним слишком много.

Мы вошли в столовую.
Как обычно — очереди уже не было. Все сидели по местам, ужин шёл полным ходом.
Мы взяли подносы и направились к столику, на который кивнула Женя.

Прошли мимо двух длинных рядов, стараясь не задевать чужие спины — особенно тех, кто пялился на меня так, будто я новая игрушка, доставшаяся не им.

— Ого, наша хулиганка себе кого-то подцепила, — усмехнулась Алиса.
— Завидуешь, что он симпатичный? — прищурилась Славя.
— Какой миленький… Может, он ко мне в клуб зайдёт, — подпрыгнула Мику. — Пальцы у него прям как у музыканта. Надеюсь, хоть он решит у меня учиться.

Лена только улыбнулась.
Молча. Как будто что-то знала.

— Ой, будет над кем издеваться, — хихикнула Ульяна. — Надо узнать, где живёт, чтобы жучков ему в подушку подсунуть. Ну чтобы не расслаблялся!

— Ну, девочки, вы чего так… — пожала плечами Славя. — Может, он и правда нормальный.

— Если он выбрал нашу курящую Женю, — фыркнула Алиса, — то в нём точно есть что-то... от нашего.
— Или, может, Женю просто попросили лагерь показать? — предположила Славя. — И он вообще спорт любит.

Мы прошли мимо и сели за стол.
Старался не слушать их болтовню, но каждое слово прилипало к коже, как муха к липкой ленте.

— Ну вот, — тихо проговорила Женя, — опять тебя будут окружать эти чирикающие птички. Снова будешь нарасхват, а мне, как всегда, внимания по минимуму.

— Ну ты чего так... Мы же вроде любим друг друга, — сказал я с мягкой улыбкой.

Женя приподняла бровь.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ну, я так думал... Или, может, твой Серёжа опять меня опередил?

— Серёжа? — она сделала вид, что задумалась. — Вопрос сложный. Очень сложный.
Но я на него не отвечу. Сам всё поймёшь.

— Всё больше загадок и ни одного ответа… — пробурчал я.

— Ага. Только морально тебе лучше подготовиться.
Так что ешь. А потом я тебя провожу.
А завтра с утра — разговор.
Ты мне расскажешь, что здесь вообще происходит. Ты же мне должен.

— А что происходит-то?

— Много чего, — Женя сощурилась. — Так что расслабляться некогда.
Надо искать выход.
Как можно быстрее, любимый мой, — съязвила она, с упрёком… и чем-то ещё. Глубже. Личнее.

— Может, лучше сейчас всё рассказать? — спросил я.

— Не лучше, — покачала головой Женя. — Ты должен увидеть это сам.

— Интрига, как всегда… — усмехнулся я. — Думаешь, я мало чего видел?

— Не знаю, что ты там видел, — ответила она, отворачиваясь к столовой. — Но этого — точно нет.

Она словно искала кого-то глазами… но не находила.

— Вот и увидишь. Тогда сам себе и дашь ответ, — добавила Женя.

— Мне уже страшно, — признался я.

— Мне тоже.
Но это надо принять. Обдумать. Прожить.
Потому что, если честно... мне кажется, мне тут недолго осталось.
И, знаешь… я даже не понимаю, почему я до сих пор ещё тут.

— Всё настолько серьёзно?

— Серьёзно. Даже слишком.

— Тогда утром — в медпункт. Там и поговорим. А сейчас… лучше не расплываться. Если всё действительно идёт — надо быть осторожнее.

— Согласна, — кивнула Женя.

Мы замолчали.
Ели молча, иногда украдкой поглядывая друг на друга.
Взгляды были прямыми — и в то же время где-то глубоко… отстранёнными.
Каждый думал своё. Каждый не говорил всего.
Мы просто доели ужин. И не проронили больше ни слова.

Мы закончили ужин и вышли из столовой почти последними.

— Ну, я тебя провожу. Чтобы Ольга не кричала. Хотя, понимаю, перекурить с тобой всё равно не получится, — сказал я.

— Не получится, — вздохнула Женя. — Она теперь заставляет меня дышать ей в нос, как поисковой собаке. Даже мята и жвачки не спасают.

Я усмехнулся.

— Ничего смешного. Она теперь мне как мама, понимаешь? Только моя мама всё разрешала, а эта — всё запрещает: гулять допоздна — нельзя, курить — нельзя, читать ночью — нельзя, «глаза испортишь, и так в очках ходишь».

— Но она всё равно хорошая, согласись, — сказал я.

— Кому как. Мне вот не очень. Может, она мне разрешит с тобой жить? Ты ведь один там.

— Сама-то веришь в это? — хмыкнул я. — Ещё бы она тебе разрешила с парнем жить. Ладно, подумает, что мы... ну, ты поняла. А может, решит, что ты меня испортишь: курить научишь, читать до ночи...

— Ой, да не смеши. Было бы чему тебя учить — ты и сам всё умеешь. Особенно вспоминая те наши десять лет… Чего я только от тебя не видела, — фыркнула она.

— Ты мне всё больше нравишься, — сказал я.

— Ага, значит, любишь меня, да? — усмехнулась она.

— Люблю. Я это понял на прошлой неделе. Может, слишком поздно понял… — прошептал я.

— Приятно слышать, Сёма. Смотрю, ты и не скрываешь больше своих чувств, — сказала Женя и тихо улыбнулась.

Я опустил голову и промолчал.

— Ну не кисни. Ладно, мы пришли. Давай обнимемся — как тогда, за музыкальным клубом. А потом — по домам. И не забудь зайти в библиотеку, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я и обнял её.

Обнял тёплую, ласковую Женю, с её торчащим локоном в виде вопроса. Ту, которая тоже не хотела, чтобы этот вечер закончился.

— Всё, всё, — рассмеялась она, отпрянув. — А то мама увидит.

— У меня, кстати, тут тоже мама есть. Убирается у меня. Ждёт.

— Виола? — уточнила она.

— Ага. В прошлой неделе она стала ею. Хотели мы этого или нет.

— Интересная у вас там была неделя... Утром расскажешь, — сказала Женя.

— Расскажу. А теперь — доброй ночи.

— Доброй, — кивнула она.

Она открыла дверь, и на пороге её уже ждала Ольга Дмитриевна. Я успел заметить, как та её проверила — буквально с ног до головы — и затем перевела взгляд на меня.

— Спокойной ночи, Ольга Дмитриевна, — сказал я, вежливо.

Повернулся и пошёл в своё новое жилище. Впервые за долгое время — в одиночестве. Но уже не один.

Я подошёл к двери и взялся за ручку.

— Женя… Женя… ну люблю я тебя. Люблю, как бы ни хотел это отрицать. Может, я даже рад, что ты вернулась. Что мы снова увиделись. Это приятное чувство…
Если всё так, как ты говоришь, тогда я должен найти выход. Чего бы мне это ни стоило, — пробормотал я себе под нос.

И вошёл внутрь.

Виола уже сидела у окна и смотрела куда-то вдаль. Её лицо было спокойным, но взгляд будто скользил за границы лагеря.

— Нашёл, значит, ту, которую любишь, да? — спросила она, не поворачивая головы.

— Поняла, да? — кивнул я.

— Поняла. Ты на меня так не смотришь. И вообще — ни на кого не смотрел так, как на неё, — сказала Виола.

Я опустился на кровать и сник. Виола присела рядом и тихо обняла меня.

— Это даже хорошо. Может, это станет для тебя толчком — разобраться со всем этим, — мягко сказала она.

— Я боюсь… Знаешь… если я найду выход, я могу потерять её. — сказал я, еле слышно.

— А если нет? Может, всё-таки стоит попробовать? — ответила она, не отпуская.

— Не знаю… Истина — страшная штука. Я это понял. И чем больше понимаю — тем больше боюсь, — признался я.

— Может, это был просто сон. Иногда страхи во снах кажутся реальными… Всё, чего ты боишься, всплывает и смотрит тебе в лицо. Чтобы ты мог очнуться — и перешагнуть это, — сказала Виола.

— Ты как всегда… любишь поддержать, — усмехнулся я.

— Ну, кто-то же должен, — ответила она с доброй улыбкой.

— Ладно, пойдём. Я тебя до медпункта провожу. Меня просили зайти в библиотеку — там, мол, есть что-то… или кто-то… что я должен увидеть, — сказал я, вставая.

— Женя попросила? — уточнила Виола.

— Ну, если так подумать — да.

— Тогда иди. Мне тоже интересно, что ты скажешь завтра, — ответила она, вставая рядом.

— Это действительно нужно увидеть? — спросил я, глядя на неё.

— Нужно. Так что пошли, пионер… и сын по совместительству, — улыбнулась она, чуть пихнув меня в бок.

Я провёл Виолу до медпункта. По пути она рассказывала о неделе до моего приезда — ничего особенного, впрочем, я и не ждал сенсаций. Единственное, что зацепило: Женя теперь каждый день ходит к ней на осмотр. Меряет давление после утренней пробежки, сдаёт отчёты, что не курит и не пьёт. Виола усмехнулась:
— Поверь, я сама не верю в это до конца. Но старается, чертовка.

Новости были и смешные, и не очень. Немного согрели, но оставили лёгкую тревогу.

У дверей медпункта она обернулась, пожелала мне удачи и скрылась внутри. Я остался один.

С улицы вечернего лагеря веяло теплом и чем-то знакомым…
Я повернул к библиотеке. Шёл, не торопясь, как будто ноги сами вели меня. И всё думал — что я там должен увидеть?

Я немного потупился у двери и всё-таки открыл её. Скрип, тишина, и я шагнул внутрь.

Библиотека была такой же, как я её и помнил: полки, книги, знакомый запах пыли и бумаги. Столы стояли на своих местах, будто не сдвигались годами. Всё было привычным… кроме одного.

За тем самым столом, за которым всегда сидела Женя, был кто-то. Силуэт девушки. Она склонилась над книгой — точнее, над блокнотом. Моим блокнотом. Тем самым, в который я когда-то записывал свою историю. Не стихи, не черновики, а именно всё: день за днём, всё, что прожито.

Очки. Те же самые.
Но на макушке — небрежная прядь не торчала, как раньше. Зато блестело что-то знакомое. Брошь. Та самая брошь.

Я замер.
Она подняла взгляд на звук моих шагов. И я увидел её.

Женю.

Сердце дёрнулось — как будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. А в голове пульсировали вопросы:
Что за чёрт? Почему она здесь? Почему читает это? Почему у неё такой взгляд?

Она посмотрела на меня сначала чужим, оценивающим взглядом. Лоб нахмурен, губы сжаты — словно проверяет, я ли это. Но потом, будто опознав, в её глазах вспыхнуло узнавание.

— Сёма... Семка... — прошептала она.

И в следующую секунду вскочила, едва не опрокинув стол и стул, подбежала ко мне и обняла.
Так, как обнимают тех, кого больше не надеялись увидеть.

— Женя… — прошептал я.

Она подняла на меня глаза, красные, блестящие, будто всё это время только и ждала, что сможет наконец сказать:

— Я… я застряла, Сёма. Как и ты.
Ты тогда не пришёл. Ты… умер.
А я… проснулась. В первый день смены.
Но тебя не было. Совсем.
Со мной была другая Женя. Та… из твоей книги. Та, что жила по строчкам.
Я сначала ничего не поняла. А потом… потом всё встало на место.
Что происходит, Сёма? Ты живой?
Что со нами происходит?..

Она дрожала. И в её голосе было что-то такое, что сломало меня окончательно.
Я заплакал. Не громко, не театрально — просто слёзы потекли сами собой.
И она… увидев это… заплакала тоже.

— Женя… я не знаю, — выдавил я. — Сам не понимаю. Почему ты здесь. Почему с нами. Почему вообще со мной...

Она молча смотрела. А потом я задал вопрос, которого боялся больше всего:

— Женя… скажи… Лена… умерла тогда, да?..

Она сжала губы, как будто каждое слово сейчас будет отрывать по кусочку её самой.

— Умерла.
Ты… ты отравился у неё на глазах.
Она… она не выдержала.
Она покончила с собой.
А я...
Я нашла вас.
Но уже не могла спасти.
Не смогла тебя спасти…
Почему ты меня бросил, Сёма?..
Зачем ты меня покинул?..

Я опустил голову. Проглотил ком, но он застрял где-то между стыдом и виной.

— Прости.
Я… я думал, это был выход.
Но я ошибался.
Я всегда ошибаюсь.
Я… никчёмный.
Если можешь — прости. Просто… прости.

— Может, присядем? — выдохнул я. — А то ноги что-то не слушаются.
— Давай, — кивнула Женя.

Мы опустились на старенький диван, скрипнувший, как будто и он вздохнул от этой встречи. Я смотрел ей в глаза, держал её за руку — живую, тёплую.
Потом мой взгляд упал… на брошь. Она поняла, куда я смотрю, и, не говоря ни слова, сняла её с головы. Осторожно положила в мою ладонь. И сверху — свою руку.

— Она… твоя. Я её не снимала. Ни разу, — прошептала Женя.
— Она, наверное, причина… всего этого, — сказал я. — Из-за неё ты здесь. Из-за неё ты помнишь.
— Значит, она дала мне шанс увидеть тебя снова? — спросила Женя.
— Возможно. Она снова «ожила». Может, это знак. А может, я просто снова что-то упустил...

Женя сжала мою руку чуть крепче.
— А что теперь делать?..

Я посмотрел ей в глаза. Такие же, как раньше. Только глубже.

— Жить.
Жить, как и прежде.
Не говори никому, даже той Жене, или… кому бы то ни было.
Притворись, что ничего не помнишь. Что ты просто пионерка.
А я… я попробую во всём разобраться.
Обещаю.

— Я доверяю тебе, Сёма, — прошептала она. — Я люблю тебя. Верю тебе. Ты… всё для меня. Всё.

И это было больно. Больно — слышать это.
Потому что я не знал, что ответить.
Я любил Женю. Ту Женю.
Но, может… и эту тоже?..

Лагерь снова дал мне испытание. Снова ударил в сердце.
Ну как же без этого, да, лагерь? Ты ведь не можешь иначе.
Ты — всегда по-живому.

— Ладно. Пошли. Я провожу тебя, книги поднесу.
Но, Женя…
Ты просто живи.
Как все.
Лагерь не любит, когда кто-то идёт против шерсти.
А я — я во всём разберусь. Обещаю.

Мы взяли книги и вышли из библиотеки.
Особо ни о чём не говорили — просто шли, молча, слушая, как лагерь засыпает.
Шорохи. Светлячки. Скрип вдалеке.
У меня в голове крутился ураган.
А у Жени, наверное, было что-то совсем иное — может, умиротворение.
Простая радость: рядом снова иду я. Есть кому нести книги.

Она не торопилась.
Шла медленно, будто хотела, чтобы дорога не заканчивалась.
Я же — наоборот. Уже ждал утра.
Ждал момента, когда можно будет попытаться расставить хотя бы пару точек над «и».

Когда мы подошли к дому, где жили Славя и Женя, нас уже ждали.
Славя сидела на ступеньках, глядя в темнеющий лагерь.
В её позе было что-то мечтательное — будто вглядывалась в прошлое, которое ей здесь всегда нравилось.

Заметив нас, она поднялась.
— О, Женя! Вот и дождалась. Я, как всегда, ключи забыла. Сижу тут, жду, пока ты свои книжки принесёшь, чтобы мне почитать перед сном. — Славя улыбнулась, мягко и по-доброму.
Потом её взгляд скользнул на меня.
— Ого, и новенький с тобой? Меня, кстати, зовут Славяна, но все зовут просто Славя.

Женя кивнула, явно собираясь взять слово:
— А это — Семён.

— Приятно познакомиться, — сказал я, чуть поклонившись.
— Ну вы даёте. Быстро нашли себе парня, — хмыкнула Славя. — Не думала, что вы, Жени, такие стремительные.
Но в её голосе не было колкости — только тёплая ирония.

Женя чуть смутилась.
Я заметил, как она мельком посмотрела на меня. В её взгляде вдруг промелькнуло удивление.
Будто только сейчас дошли мои слова о «другой Жене».

— Ты уже говорил… со второй Женей? — прошептала она.

— Ну, ты же знаешь, — ответил я так же тихо. — Попросили её встретить меня с Виолой.

— Ну и как тебе лагерь? — вмешалась Славя, вытягивая ноги и облокотившись о перила.
— Красивый. Душевный. Особенно пионерки — так и радуют глаз, — усмехнулся я.

— У нас тут парень-романтик, — весело ответила она. — Надеюсь, ты не такой, как кибернетики, а то у них всё про винтики да платы. Парней у нас и так мало, а нормальных вообще на вес золота.

— Не переживай. Я не такой. — подмигнул я.

Женя вдруг посуровела.
— Всё, Славь, пошли. Семён, наверное, устал после дороги. Пусть отдохнёт.
В её голосе послышалась ревнивая нотка. Или показалось?

— Доброй ночи, Семён, — сказала Славя и мягко улыбнулась.
— Доброй ночи, девочки, — ответил я.
— Доброй, — чуть слышно добавила Женя.

Они скрылись за дверью, оставив меня наедине с вечерним воздухом, своими мыслями…
И чем-то ещё.
Чем-то щемящим, ещё не оформленным.
Но точно важным.

Я захлопнул дверь за собой и остановился посреди комнаты.
— Чёрт возьми… почему всё так? Что происходит?.. Я не понимаю. Я… не понимаю! — выдохнул я, почти выкрикнул, не сдержавшись.

Руки сами потянулись к голове, и я чуть не выдрал себе волосы, пока опускался на кровать.
Дом был пуст.
Я в нём — один.
Как и до лагеря.

Я уже отвык быть один. Отвык от этой серой пустоты, от одиночества, которое, казалось, давно выветрилось.
А теперь вот — оно.
Снова.

Только окно — единственное, что связывало меня с лагерем.
Там, за стеклом, меня вроде бы кто-то ждёт.
Ждут… но кого? Меня?
Или Семёна, в котором я как будто живу?
Или того, кто во мне глубже, кто всё это начал?

Я лёг на кровать, даже не снимая одежды.
Этот уголок — моё пространство. Клочок лагеря, где я, как ни странно, хозяин.
Хотя что за хлипкий хозяин без чайника, печенек и музыки?
Даже блокнота нет, чтобы записать мысли.

Только я, подушка, и пустая вторая кровать.

Она пустует.
Или ждет.
Кого-то. Может, кого-нибудь поселят. А может, и нет.

Не знаю.
Но знаю одно — лучше спать. Лучше утонуть в темноте, чем разрывать себя вопросами, на которые нет ответов.

Я закрыл глаза.
И доверился сну.

Мне снился лагерь. Но не тот, что я знал. Всё было серым. Деревья будто выгорели, трава лежала придавленная, как после чьих-то шагов, слишком тяжёлых для пионеров. Небо нависло низко-низко, будто потолок плохо построенной декорации.

Я шёл по центральной площади, а звуки — шаги, дыхание, даже ветер — будто прятались за ширмой. Всё казалось липким, застывшим, чужим.

И тогда я увидел себя.

Стоял у ворот. Пионер. С той же косой челкой, в той же форме, только на лице — ухмылка, которую я не носил уже давно. Он жевал травинку и смотрел прямо на меня, как старый знакомый, у которого накопились претензии.

— Ты говорил, что вытащишь нас, — сказал он. Голос был мой. Только холодный, как лёд в кружке алюминиевой фляги. — Ты говорил, что мы будем свободны, что нам нужно собирать вещи.

Он сделал пару шагов, не отрывая взгляда, и ткнул пальцем мне в грудь.

— А теперь? Мы все застряли. Из-за тебя. Я, они… все эти "ты". Лена. Женя. Даже Ульяна. Всё по кругу. Ты запустил это колесо, и теперь мы в нём, как хомяки. И всё потому, что ты хотел быть героем.

Он усмехнулся.
— А стал якорем.

Я хотел что-то сказать — хоть слово. Хоть извинение. Хоть оправдание. Но не успел.

Он исчез.

На его месте, будто вырос из тени, появился другой я.
Не пионер. Тот, кого я боюсь стать.

Спокойный. Без эмоций. С пустыми глазами, в которых плясали искры неба. Он держал в руке брошь. Повернул её — и в ней отразилось всё: лагерь, я, Женя, библиотека, костёр, всё.

— Вернись, если хочешь снова потерять.
— Останься, если готов забыть.
— Кого? — выдохнул я.
Он посмотрел прямо сквозь меня.
— Всех.

Я попытался отступить, закричать, сбежать —
И проснулся.