Бесконечное лето и Неделя Грёз - Том третий "Круги, каменного озера"

Пока я спал, начинался пятый день той самой недели, что удивляла меня всё сильнее с каждым новым утром.
Я спал — и мне снились сны.
Во снах оживали встречи, слова, сказанные накануне. Каждое из них имело вес — словно капли дождя, бьющие по стеклу окна. Они сливались в тонкий ручей, текли в лужу, полную чувств — боли, растерянности, тоски.

Но где-то внутри жила надежда.
Надежда, что дождь за окном сможет смыть всё это — слёзы, что были пролиты не от радости, а от отчаяния.

И пока я видел очередной томящий, зыбкий сон, из которого не хотелось выходить, я услышал лёгкое мурлыканье. Кто-то напевал беззаботную, простенькую песенку — и я медленно открыл глаза.

— Женя?.. Это ты?.. — пробормотал я, щурясь в утренний полумрак.

— Не-а. Я не Женя, — ответил знакомый голос.

— Ой, прости… я совсем забыл, — сказал я, приподнимаясь на локтях. — Мы ведь с тобой собирались на рыбалку, да?

— Ну да, договаривались, — кивнула Славя.

Я зевнул, потянулся и взглянул в окно.

— А чего так рано-то?.. Ещё только небо синеет...

— Сейчас будет самый клёв. Потом, как солнце встанет — всё, рыба уйдёт. Надо идти прямо сейчас, — строго сказала она.

— А ты давно тут?

— Ну, сначала подошла к окну — вижу, Ольги нет. Заглянула, смотрю — ты спишь, а вещи твои висят, сохнут. Только как они, по-твоему, высохнут в закрытом помещении? Всё ещё мокрые. Так что я сбегала тебе за сменкой. Вот, держи, — показала она на аккуратно сложенные вещи на тумбочке.

Я приподнялся, отбросил одеяло… и остался, мягко говоря, в образе Адама до грехопадения.

— Ой, Сёма!.. Ну, что ты так… — вспыхнула Славя, отворачиваясь.

— Да ладно тебе, — хмыкнул я. — Мы же знаем, ты за бодипозитив. Тебя ведь не смущают голые тела?

— Боди… что? — не поняла она.

— Ну, типа: моё тело — моё дело. Кому не нравится — не смотрите. А мне так удобно, — пояснил я, с ленцой натягивая шорты.

— А… поняла. Ну да. А что стесняться-то? Мы ведь все люди. Одинаковые, — кивнула она, улыбаясь чуть шире.

— Ну, если сравнивать тебя со мной, то отличия есть. У тебя-то есть на что смотреть, — заметил я с усмешкой.

— Не прибедняйся, — фыркнула Славя. — Лучше одевайся быстрее. Не хватало ещё, чтобы сюда кто-нибудь зашёл. Особенно одна из твоих Жень. Они меня потом в книжку запрут — и придётся жить между строк!

Она рассмеялась.

Я тоже усмехнулся. Фраза мне понравилась.
Жить между строк.
Звучало… жизненно.

— А удочки где? — спросил я, лениво потягиваясь.

— За дверью, на улице. Смысла их сюда заносить не было, — ответила Славя. — Там и черви уже в банке, и хлебушек на прикормку.

— Ммм… ты, смотрю, толк в рыбке знаешь, — прищурился я, уже окончательно проснувшись.

— Ну а что? Кушать-то надо что-то. Мы с братьями по очереди ходили по утрам, — сказала она, улыбаясь воспоминаниям. — У нас там, в деревне, речушка есть… красивая. Братья ловили, а я сидела, смотрела на цветы, что росли на другом берегу. В этом что-то было… ну, романтичное.

— Да, хорошо, что есть такие места, — кивнул я. — Где можно хотя бы смотреть туда, где красиво. Даже если красота — по ту сторону речки.

— Ага. И искупаться сразу можно было, — подмигнула она.

— Это если клёва нет? Рыбу руками ловить, что ли? — усмехнулся я.

Славя засмеялась:

— Ну нет, конечно. Хотя… один раз я правда поймала карпа. Такого! Только потом чуть руки не порезала — шустрый, не удержишь вовсе.

Она встала, поправила косу и решительно добавила:

— Всё, пойдём! Рыба уже совсем нас заждалась.

— Хорошо хоть кто-то нас ждёт… — пробормотал я, натягивая рубашку.

И мы вышли из дома.

Выйдя из дома, я первым делом посмотрел на удочки.
Старые, самодельные — из длинных, слегка кривоватых веток, с намотанной леской, поплавками и ржаватыми, но ещё острыми крючками. Рядом стояла жестяная банка, а ещё — свернутый свёрток с хлебом.

Я зевнул, потянулся и огляделся по сторонам. Всё вокруг было влажным: лужи ещё не ушли, трава тяжело оседала под каплями, а воздух оставался прохладным и мокрым. Над крыльцом покачивалось кресло-гамак Ольги Дмитриевны — промокшее, но всё ещё манящее.

— Эх, жаль, что всё мокрое… — пробормотал я, почесав шею. — А то остался бы здесь, лёг бы прямо в гамак, и просто смотрел бы, как лагерь сохнет.

— А как же рыбалка? — усмехнулась Славя. — Мы ведь не просто так туда идём. Это… момент. Момент успокоения мыслей, принятия себя.
Ты ведь всё ещё не определился, да?

— Определиться… да, это важно, — кивнул я, не поднимая взгляда. — Столько выбора было в последние дни, что я уже и не знаю, что думать. Я решил: пусть всё идёт как идёт. По воле судьбы. Вот и сейчас — раз уж мы с тобой вдвоём идём на рыбалку, значит… судьба благословила.

Славя хмыкнула.

— Умеешь, конечно, лоскать женские ушки. Похвально. Но всё же — выбор всегда нужно делать самому.

— Ну и куда пойдём? На твой любимый пляж? — спросил я, перехватив удочки.

— Не-а. На лодочную станцию, — ответила Славя. — Возьмём лодку, отплывём — и там, посреди озера, будем ловить.

— Тогда давай так: я беру удочки, а ты веди. Мой друг… по счастью, по несчастью — или по невысказанному выбору самого себя, — сказал я, чуть напыщенно.

— Пошли, философ, — рассмеялась Славя. — Подискутируем на лодке.

Мы двинулись.
Прошли через весь лагерь — мимо домов, пропитанных сыростью. Шли по дорожкам, где местами ещё хлюпала вода.
Прошли через площадь.

Тело Лены там не лежало.
Это уже… радовало.

А спустя какое-то время мы вышли к лодочной станции.

На лодочной станции было тихо.
Никого — только мы вдвоём, шорох травы под ногами и деревянный настил, скользкий после ночного дождя. Лодки покачивались у берега, будто дремали на воде. Одна из них была уже отвязана — видимо, Славя всё подготовила заранее.

Я поставил удочки на край мостка , прясел и помог ей спустить лодку на воду. Скрипнула доска, шлёпнула вода — и мы, оттолкнувшись веслом, медленно поплыли прочь от берега.

Славя гребла — неторопливо, уверенно, как будто делала это всю жизнь.
Я просто сидел, смотрел на воду — и молчал.
Озеро было почти зеркальным. Только где-то вдалеке чайка прошила гладь, оставив за собой след.

Солнце ещё не поднялось — но уже светлело. Свет был бледным, как изнутри сна. Он стелился по воде и ложился на лицо Слави, на её волосы, на руки, сжимавшие вёсла.
Иногда она бросала взгляд в сторону, но не говорила ничего.
И я не говорил.

Нам этого было не нужно.

Когда лодка доплыла до середины, она тихо сказала:

— Здесь. Хорошее место.

Она убрала вёсла, я взял удочки. Славя вытащила банку с червями, хлеб, взялась за крючки. Всё — неторопливо, аккуратно, будто это не рыбалка, а какой-то древний обряд.

— Так, — сказала она, — вот тебе червь, вот крючок. Насаживай. Только не суетись, а то он убежит.

— Я, конечно, не червевед, но попробую, — пробормотал я, ковыряясь с наживкой.

— И теперь, смотри, как закидывать. — Славя встала в полный рост, сделала плавный, чёткий взмах, и леска с плеском ушла в воду. — Видел?
Пробуй сам. Только запомни — не силой, а чувством.

Я вздохнул, встал, замахнулся… и едва не отправил поплавок себе за спину.

— Так… ну, почти, — усмехнулась Славя. — Давай ещё раз. Не бей, а как будто отпускай. Легко. Свободно.

Я кивнул, снова замахнулся — и в этот раз получилось.
Поплавок плюхнулся в воду, чуть дрогнул — и застыл, качаясь на утренней ряби.

Мы сели.

На озере воцарилась тишина.

И вот в этой тишине — я начал думать.

В голову мне пришёл разговор с Леной, и её слова о том, что я выиграл.
Но что я выиграл-то? Яблоко?

Которое даст воспоминания… но какие?
Женя помнит.
Я помню.
Другая Женя — тоже помнит. Хотя бы две недели.

Но если я дам его Жене с брошью…
Во-первых, у неё аллергия на яблоки. Ей станет плохо.
Во-вторых — она вспомнит жизнь предыдущей Жени.
И, скорее всего, устроит скандал.
Скажет: «я здесь десять лет, выхода нет»,
что я её бросал… и не бросал — ну, как тогда, с той Женей, с локоном, когда она съела яблоко.

Я достал его и покрутил в руках.

Кому же его дать?
Зачем оно нужно, если… оно, в принципе, не нужно?

Может, Лене?
Она съест — в ней проснётся голос.
Тогда сказать Жене, чтобы она сказала Пионеру,
что голос — это Лены.
И раз в ней уже будет этот голос,
То он скажет Жене, где выход.
Или сам её туда приведёт.

И всё будет по-честному.

Но… честно ли это будет по отношению к Лене?
Что я, скажем так, подготовлю её как приманку…
на убой.

Дилемма.

Которая, скорее всего, подвластна только Всевышнему.
А я ведь человек.
Мне, наверное, не положено такое решать.

Подумал я.

Так кому же его дать?..
Вариантов — я не вижу.

Ульяне? Чтобы опять вспомнила?..
Ну и что это даст? Подуется, погрубит — и всё.
Шурику?
Он, конечно, поумничает…
Вспомнит, как с катушек съезжал, и снова начнёт буянить.
Электроник?
Да он, скорее всего, от инфаркта крякнет.
Виола…
Она и так уже страдает из-за за этого яблока.

Ольга?
Ммм, возможно, она ведь вроде что-то знала.
Скажем так, первый кандидат уже есть.

Алиса?
Нет. Не подходит.
С неё толку — как с гуся вода.

Саманта?
Вот это… вопрос.
Феномен.
То ли она и правда появлялась в каких-то циклах,
то ли это совсем новое — вне системы.
Женя её не помнит.
А вот Лена — может, и вспомнила бы.

Но чтобы она сказала — ей надо съесть его.
А яблоко-то одно.
Не дольками же его делить.

Славя?..

Интересно… а ей это вообще нужно?

— О чём задумался? — спросила Славя.
— Ты вроде не на поплавок смотришь, а сквозь…
Там, наверное, твой червь уже давно съеден.

— Да вот, — ответил я, — вспомнил, как в детстве доставал родителей вопросами.
Философскими.
У нас это была… ну, игра такая.

— Игра вопросов? Хм… Может, поиграем тогда? — спросила она, улыбаясь.

— Ну, давай попробуем, — кивнул я. — Вот, смотри. Яблоко.

— Ммм, проголодался, значит? Хочешь его съесть?
Получается, и хочешь спросить — хочу ли его я? — уточнила она, чуть прищурившись.

— Нет, — покачал я головой. — Кушать его не хочу. И предлагать — тоже.
Оно у меня… как подарок.
Который я пока просто храню.
Но оно — в игре.

— Слушай, ты ведь любишь лагерь? — спросил я.

— Люблю, — спокойно ответила Славя. — Ты это уже знаешь.

— А хотела бы… жить в нём долго?

— «Долго» — это сколько? — уточнила она.

— Вечно, — сказал я.

Славя на мгновение задумалась.

— Вечно… возможно, да. Почему нет? — произнесла она.

— Вот смотри, — сказал я. — Тебе задают вопрос и предлагают два яблока:
одно обычное, а второе — волшебное.
Если съешь волшебное — будешь жить в лагере вечно.

Ты бы его съела?

Да.

— А если я тоже хочу жить вечно… — добавил я чуть тише. —
Ты бы съела сама? Или дала бы съесть мне?

— Если ты хочешь… — тихо сказала Славя, — то, наверное, я бы дала его съесть тебе.

— Мм… — кивнул я. — Это, по сути, очевидный ответ.
Потому что, как ты и говорила — у нас с тобой натура такая:
пренебрегать своей мечтой ради мечты другого.

— Наверное, да, — ответила Славя, глядя на поплавок.

— А давай усложним, — предложил я.
— Я даю тебе два яблока на выбор, но не говорю, какое из них волшебное.
Ты бы как поступила? Взяла бы оба? Одно? Или оставила оба мне?
Я, как и говорил раньше, — доверился бы судьбе.
Как бы ты ни решила — я бы не обиделся. Даже если заберёшь оба.

Славя нахмурилась. Подумала.
Потом посмотрела на меня и сказала:

— Я бы сделала из них пирог.
Или сварила бы компот.
Чтобы мы могли… вместе жить вечно.

— Интересная идея, — улыбнулся я.

Славя тоже улыбнулась, уловив интонацию, и чуть насмешливо спросила:

— Значит, я тебя переиграла, да?

— Ммм… может быть, — протянул я в ответ, улыбнувшись. —
Но теперь… давай усложним ещё сильнее.

— Вечно жить тут — не совсем так, как ты думаешь.
Не так, что мы будем вместе, встречать новые смены, времена года…
Станем вожатыми, может быть, или ещё кем-то.

Нет.
Представь: вечность — это одна смена.
Именно эта. Сейчас.

Ты уезжаешь домой. Садишься в автобус. Закрываешь глаза…
А потом — хлоп! — и будто только приехала.
Те же лица. Та же смена.
И никто — никто, кроме тебя — не помнит, что всё это уже было.

И так — снова и снова.
Ты живёшь эту неделю вечности.
Одни и те же цветы в клумбах.
Одни и те же разговоры.
Конечно, не слово в слово — многое будет меняться.
От твоих действий.
С кем-то подружишься, с кем-то — нет.
И смена пойдёт по-другому.

Но суть — одна.
Лица — одни.
График — один.
И ты — одна, кто всё помнит.

Ты бы согласилась? — спросил я.

— Бесконечное лето, получается… — задумчиво сказала Славя.
— И можно каждый день купаться.
И ухаживать за лагерем. И за пионерами.
Есть разную вкусную еду в столовой.
Смотреть, как лагерь живёт… дышит.

Наверное — да.
Я бы согласилась.

Ведь тут есть чем заняться.
Например, убирать. Или поливать цветы.
Каждый месяц можно ходить в разные клубы.
А если совсем всё надоест — устроить себе смену отдыха.
Выспаться, побыть наедине.
Или просто уйти к озеру.

— На рыбалку даже с тобой буду ходить раз в неделю, — добавила она, улыбнувшись.
— Научу тебя ловить. Будешь сам тащить вот таких карпов, — показала руками размер — с доброго арбуза.

— Ну, может, ты так говоришь… потому что у тебя в семье такого не было, — сказал я.
— Ты ведь сама вроде говорила, что живёте небогато.
Вот тебе и нравится здесь —
здесь всё чисто, стабильно, красиво.
Да и характер у тебя… он подходит под то, чтобы ухаживать за лагерем, убирать, помогать.

Но смотри.
Ты ведь общаешься со мной. Или, скажем, с Шуриком.
И вот, допустим, ты в одного из нас влюбилась.
Да так, что сердце радуется от одного взгляда.
А он… или я…
каждую смену забываем всё.
В том числе — и тебя.

Ты помнишь.
А мы — нет.

И живёшь ты вечно.
А он — нет.
Он с каждым разом может выбрать не тебя.
Как в прошлой смене — выбрал одну.
В следующей — другую.
А ты только смотришь.
И уже, возможно, ничем себе не поможешь.

Вот скажи —
ты бы тогда как поступила с яблоком?

— Я живу вечно, Семён… но любовь не вечна, — сказала Славя, всё так же глядя на воду.
— Рано или поздно чувства… остывают.
Вот, раньше я любила ландыши.
Серебристые, тонкие…
А теперь — не очень. Сейчас мне больше нравятся ромашки.

Она вздохнула.

— Если нет взаимности —
то какая это любовь?
Только симпатия… и всё.

Она помолчала немного, потом продолжила:

— Можно, конечно, подумать иначе.
Если жизнь вечна — значит, и он может выбирать меня снова и снова.
Как ты сам говорил:
первые действия влияют на смену.
Я бы запомнила, что делать, и когда.
И всегда поступала бы так, чтобы он… выбирал меня.

Она улыбнулась.

— Это как посадить ромашки.
Если ты их посадил — они и будут расти.
Вот и всё.

— Я ведь могу и сейчас влюбиться в кого-то, — добавила она уже мягче.
— И если он влюбится в меня —
то я с ним и компот выпью.
И мы будем вместе.

Я усмехнулся.

— Ммм… опять отличный ответ. Продуманный.

Славя лишь пожала плечами.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее и сказал:

— А теперь давай пойдём по другому пути.
Представим: ты съедаешь яблоко — и не ты одна помнишь.
Кто-то ещё.
Кто-то, кто будет с тобой — рядом.
Но ты не знаешь заранее, кто это будет.
Ты не можешь этого предвидеть.

— Что тогда?

— Тогда, скорее всего, нет, — сказала Славя после паузы.
— Вдруг ему это не понравится?
Ты задаёшь слишком сложные вопросы, Сёма.
На них тяжело становится отвечать.
Родители, наверное, тебя за это либо ругали, либо просто отпускали быстрее на улицу, чтобы ты дома не был.
Это уже понятно.

— Эй, ну ты чего? — усмехнулся я. — Только начали.

— Это только начало, получается? — приподняла бровь она.

— Ну да, — пожал я плечами.

— Ладно, — вздохнула Славя, — давай ещё парочку.
И всё.
Задавай, что ты там опять придумал.

— Смотри… — сказал я, вглядываясь в воду.
— Жить вечно — дилемма сложная.
Вроде бы и хочется, и не хочется одновременно.
Везде есть плюсы, и везде же минусы.
Мы это уже понимаем. Жизнь, наверное, оттого и красивая, что она кончается.
Как в песне: есть только миг между прошлым и будущим,
и только он называется — жизнь.

Я замолчал, посмотрел на яблоко, лежащее в лодке рядом с банкой червей.

— Но если я… со всеми этими своими яблоками… скажу тебе не так:
не «хочешь ли ты жить вечно?»,
а: «ты и так уже живёшь вечно, просто не помнишь этого».

— Как и все, кто забывают эту смену.
Как бы, это уже не вопрос "хочешь ли ты жить вечно",
а — хочешь ли ты помнить это?
Или остаться в забвении?

— Что бы ты выбрала?

— Я бы не хотела жить в забвении, — сказала Славя.
— Наверное, я бы выбрала яблоко.
Если я всё равно уже живу здесь вечно…
какой смысл забывать?
Тут ведь есть чем заняться.

— Ага, — кивнул я. — Вот ты живёшь вечно.
И другие тут живут вечно.
Ты бы смогла всех угостить своим компотом?
Чтобы все поняли, где они находятся.
Чтобы память у них больше не стиралась.

— Ну, так было бы правильно, Сёма, — спокойно ответила она.
— Все должны знать, где они находятся.
И что с ними происходит.

Я вот тоже так думаю, — сказал я. —
Но видишь ли…
Вот, например, Мику.
Ей, наверное, понравилось бы.
У неё всегда есть вечный ученик — я.
Она мечтает поехать в Японию…
Но, думаю, ради меня могла бы отказаться от этой мечты.
Забыть.

А вот Алиса…
Она совсем другая.
Мечтает быстрее повзрослеть,
уйти из детдома,
купить машину и уехать далеко — в закат.
Ей, по сути, и детдом, и лагерь — не особенно по душе.
Она хочет вырваться.
И если вспомнит, что застряла здесь —
ей станет только хуже.

Вот и получается вопрос:
как тогда поступить?
Что правильно — сказать всем правду?
Или оставить всё же их в неведении,
если он от этой правды сломается чья-то психика?

— Можно… — начала Славя, немного подумав. —
Собрать всех на площади.
И просто спросить каждого.
Кто хочет — а кто не хочет.

А потом… напоить компотом только тех, кто сам захотел помнить.
Без принуждения. Без обмана.

Она замолчала на секунду, глядя в сторону берега, где уже начинало проглядывать утреннее солнце сквозь деревья.

— А вообще… нужно решать, почему всё так происходит.
Почему эта смена бесконечная.
Почему мы все здесь, и всё повторяется.

Мне кажется…
чем больше друзей рядом —
чем больше людей понимают, что с ними происходит —
тем больше шансов всё это… разорвать.

Она посмотрела на меня серьёзно, почти по-взрослому.

— Это же неправильно, Сёма.
Если все живут вечно —
значит, из-за чего-то.
Значит, что-то пошло не так.
И вот это…
нужно бы найти.

— Сёма, а ты сам-то знаешь ответ на свои вопросы? — вдруг спросила Славя, взглянув на меня исподлобья.

Я вздохнул. Причину - следствия, я знал, но говорить конечно же не хотел.
— Ты вроде… правильно рассуждаешь. До поры, до времени.
Я и сам когда-то думал так же, как ты.
Но в какой-то момент, Славь…
я понял — это всё-таки эгоистично.
И неправильно.

Давай разберём ситуацию с Алисой.

— Вот ты думаешь: объявила на площади, и дело с концом. Кто хочет — пьёт компот, кто не хочет — уходит.
Но представь себя на её месте.

— Тебе говорят: ты живёшь в вечной смене.
И тут даже не в том дело, хочешь ты помнить это или нет.
А в том, что с этой секунды, ещё до выбора,
ты уже осознаёшь,
что твоя мечта — не сбудется.
Никогда.

— Алиса хочет повзрослеть,
уйти из детдома,
купить машину,
уехать далеко.
А ты ей говоришь — что бы она ни делала,
она проснётся здесь,
в этом же лагере,
в той же смене.
В том же автобусе.

— И вот вопрос:
что она с этим сделает?

— Мы не знаем.
Может, она справится.
А может — не захочет больше жить.
Может, покончит с собой.
И ты, та, что будет помнить — ты это запомнишь.

— Потому что смерть —
её уже не забыть.
Не вычеркнуть.
Не переписать в следующей смене.

— Жива она или нет в следующей смене — уже неважно.
Ты будешь помнить, что она умирала.
Что она не справилась.
Что ты сказала — и она не смогла.

— А теперь представь, как жить потом с этим… вечно.
С этим знанием.
Хочешь ты этого… или нет.

— Так вот, как я и говорил в начале… — сказал я, глядя в воду.
— Я списываю всё на волю судьбы.

— Если мне дадут яблоки — я не буду выбирать.
Я спрошу: «А какое хочешь дать именно ты?»

— Потому что каждый выбор, сделанный мной,
всегда будет ошибкой.
Или перед собой.
Или перед кем-то ещё.

— Если мне положено съесть это яблоко —
я съем.
Хочу я этого — или нет.

— А если судьба решила, что я должен умереть под автобусом —
то сколько бы я ни смотрел по сторонам,
налево, направо,
сколько бы ни ждал,
я всё равно однажды забуду.

И окажусь под ним.

Потому что так решила судьба.

— Сёма… — тихо сказала Славя, не отрывая взгляда от воды.
— Ведь сказать, чтобы кто-то выбрал за тебя —
это тоже выбор.

— Ты выбрал отказ от выбора.
И тем самым заставляешь выбирать другого.
А потом…
разве он не будет сожалеть?
Что выбрал так или иначе?
Что от его решения что-то пошло не так?..

Понимаешь, выбор — это не когда ты точно знаешь, что должно быть.
Выбор — это как раз когда не знаешь.
Когда всё впереди — туман.
Но ты идёшь, потому что веришь.
И берёшь на себя последствия.

— А ты… ты просто хочешь свалить всю ответственность.
На судьбу.
На других.
Потому что боишься.

— Боишься выбирать,
потому что не знаешь, что будет правильно.

— И… из-за этого ты до сих пор не можешь выбрать,
кого ты действительно любишь из Жень.
Ты думаешь, что дороги обе.
Но так ли это?..

— Так ли это, Сёма?..

— Я не могу ответить, — тихо сказал я, опуская взгляд.
— Ты победила.

Он выдохнул, будто с облегчением, но в голосе не было горечи.

— Но что можно сказать…
Главная проблема в наших историях — это выбор.

Мы ведь не боги.
И не должны выбирать.
Потому что под каждым выбором — чья-то судьба.
А у нас нет ни пророческого дара,
ни права быть вершителями.

Но, как мы поняли…
отказ от выбора — тоже выбор.

— И даже победитель нашего спора —
это тоже результат выбора.
Значит, победителя… по сути, у нас нет.

— Мы не можем не выбирать.
Потому что мы с тобой — просто люди.
Обычные.

— Сидим здесь,
в лодке,
думаем о каких-то яблоках,
рассуждаем о том, в чём всегда есть много «и»…
и ещё больше «если».

— На любой выбор всегда найдётся вопрос:
«Зачем?»

— Только мы понимаем это…
только тогда,
когда выбор уже сделан.

— Знаешь, Славь… — сказал я, глядя на озеро, —
у нас с тобой сейчас такая дилемма зародилась…
что я, наверное, запишу её, когда вернусь домой.

— Интересно ведь —
что скажут учёные, когда-нибудь,
когда нас уже не станет,
а запись эта останется.

— Прям загадка века будет.
Снимут целый эпизод в какой-нибудь умной передаче.

— А мы с тобой станем старыми,
сядем в креслах у телевизора
и будем смотреть,
как над этим ломают голову.

Славя усмехнулась:

— А я бы посмотрела на того,
кто тебе эти яблоки предлагал.
Наверное, от твоих мыслей он бы давно уже
запихал одно тебе в рот —
чтоб не болтал.

— И сбежал бы.
Чтобы ты его не душил своими рассуждениями.

Мы оба рассмеялись.

Но где-то внутри осталась тень.

*"Жаль, что я вчера ночью думал совсем иначе… перед Леной.
Хотя — я вообще не думал.
Она всё решила сама.
Наверное, даже выбрала — какое яблуко мне съесть.

Только вот я…
я этого так и не понял."*

Подумал я.

— Сёма, — сказала Славя, покачивая ногой, —
с тебя рыбак, конечно, не кудышный.
Наверное, рыбалка — это не твоё.
Твоё — это петь, шутки шутить да сказки рассказывать.

— Пока ты болтал,
я уже вон сколько наловила.
А ты даже удочкой не пошевелил!

Я, наконец, оторвался от воды и поплавка,
вышел из собственных мыслей —
и посмотрел на улов.

И впрямь — рядом с ней уже вовсю прыгали в лодке рыбы,
отталкиваясь хвостами, шлёпая по доскам.

— Зато ты наловила под мои разговоры, — усмехнулся я.
— Вон сколько!
Мику обожрётся от радости.

— Это ты думаешь, что много, — фыркнула Славя.
— Если бы ты меньше трындел, я бы и больше наловила!
От твоих философских мыслей они нас стороной проплывали —
это так, заблудшие попались.

— Ага. Или глухие, — хмыкнул я.

Славя рассмеялась. И я — с ней.

— Всё, поплыли, — сказала она, складывая удочку.
— В столовую ещё занести надо. Потом бег, потом мыться, потом завтрак…
Всё по расписанию. Вечному… или нет.

Она на секунду повернулась ко мне и добавила:

— Но за нас уже сделали выбор.
Как ты и хотел, Сёма.

Славя тем временем начала собирать удочки.
Остатки червей высыпала в воду,
хлеб тоже бросила — всплывшие крошки тут же подхватила утренняя рябь.

А я…
я для себя подметил:
Славю из списка претендентов тоже надо вычеркнуть.

Да, она согласна жить вечно.
Да, ей есть чем заняться.
Она хороший друг.
Светлая. Надёжная.

Но делать выбор на неё,
и давать ей яблоко —
уже неправильно.

Потому что… что может произойти?

Навряд ли она найдёт выход,
если будет вечно занята тем,
что собирает мусор на площади.

Подумал я.

А Славя уже взялась за вёсла.
И начала грести обратно —
не так быстро, как мы плыли сюда,
а медленно,
будто хотела,
чтобы этот момент с нами
продлился хоть немного дольше.

Пока мы медленно плыли к берегу,
мне в голову вдруг пришла одна песня.
Знакомая, детская,
из тех, что слышишь когда-то один раз — и несёшь в себе всю жизнь.

И я… невольно запел. Тихо. Почти шепотом.

Ночь прошла, будто прошла боль,
Спит Земля. Пусть отдохнёт, пусть.
У Земли, как и у нас с тобой,
Там, впереди, долгий, как жизнь, путь.

Славя, сидевшая напротив, посмотрела на меня.
И улыбнулась.

Она, кажется, тоже узнала эту мелодию.
И подхватила припев — уже не шёпотом, а в голос, чисто, с той самой светлой уверенностью, которая всегда была в её взгляде:

Я возьму этот большой мир,
Каждый день, каждый его час.
Если что-то я забуду —
Вряд ли звёзды примут нас.
Если что-то я забуду —
Вряд ли звёзды примут нас…

Мы плыли.
А лодка скользила по воде,
и песня летела над озером,
тихая, тёплая,
как утренний пар над речной гладью.

И в песне…
что-то было.
Что-то очень подходящее этому моменту.

"Ночь прошла…" —
и правда, будто прошла не только ночь,
а и боль. Наверное.
Хотя бы на время.

Сейчас — тишина.
Как будто спит земля.
И пусть она отдохнёт.

А путь…
долгий ли он нас ждёт?
Пока не знаем.
Но каждый из нас имеет право на эту надежду —
вспоминает он,
или забывает.

Жаль только,
что мир не всегда такой большой, как хотелось бы.
Но всё равно — хочется брать от него
каждый миг.
Каждый час.

А звёзды?..

Звёзды — это Жени.

Одна.
И вторая.
Если я забуду…
забуду лагерь.
Забуду Женю,
когда уйду отсюда,
в свой мир…

Простят ли меня мои звёзды?

Но что такое "звёзды", по сути?
Что под этим скрывается?

Наверное…
мои же мысли.

Скорее всего.

Подумал я.

Когда мы приплыли и начали выбираться из лодки,
Славя сразу подвязала её —
чтобы не уплыла.

Потом направилась к зданию.
Старому. Зыбкому.
К тому самому, в котором когда-то,
под влиянием голоса,
она спрятала брошь.

На стене здания висела старая рыбацкая сетка.
Она взяла её,
вернулась к лодке
и начала складывать в неё рыбу.

Всё делала сама.
Потому что… ответственная.
Может, потому что привыкла.
А может — потому что мне и не хотелось
трогать этих скользких рыб,
марать руки.

Но ведь это её улов.
Значит — и гордиться должна она.

А я…
я просто стоял.
И смотрел на воду.

Как она когда-то, по её словам,
смотрела на цветы за речкой.

Для неё тогда это была романтика.
А для меня —
вот эти круги на воде от поплавка.
Которые расплываются по тихому озеру,
медленно,
как мысли.

И вдруг я подумал:

А что, если я — и есть поплавок?

Тот самый.
Который создаёт круги,
когда его тянут вниз.
И каждый круг — это как сигнал,
что меня ещё можно вытащить.
Что я не исчез.
Что я здесь.

Но всё зависит не от меня.

Поплавок ведь не может выбрать.
Он не решает, когда его дёрнут вверх.

Он в руках…
в чьих-то руках.

В моём случае —
в руках судьбы.

И я…
я на это сделал свою ставку.
Выбор.

— Ну что, Славь… куда дальше-то? — спросил я, глядя, как она затягивает узел на сетке.

— В столовую, конечно!
Не сами же её жарить будем, — усмехнулась она.

— А когда её приготовят?
И как ты это вообще представляешь?
На всех в лагере этих рыб явно не хватит, — заметил я, взяв удочки.

— Я договорюсь, чтобы нам потом отдельно подали.
Например, после того как все поедят.
Мы просто задержимся немного, — спокойно ответила она,
как будто всё давно решено.

— А, ну… это уже логично.
А потом, наверное, нас за такое заставят отмывать всю столовую? — прищурился я.

— Я сама справлюсь, если скажут, — махнула рукой Славя.
— Главное, чтобы Мику, Саманта…
и ну, ты —
поели хорошей, вкусной жареной рыбки.

— Ага… именно я, который так и не поймал ни одной, — усмехнулся я.

— Ещё наловишь.
Какие твои годы, Сёма, — улыбнулась она в ответ.

Когда мы пришли в столовую и передали рыбу,
Славя всё взяла в свои руки.
Говорила, договаривалась,
жестикулировала уверенно и по-хозяйски.

Она пошушукалась с одной из поварих —
о том, что рыба нас ждёт,
с учётом того, что пару штук повариха возьмёт себе.
Поварихи закивали —
видимо, с ними Славя тоже была в добрых отношениях.

— Им с поварами, значит. Нам — после обеда. Всё по плану, —
бросила она мне уже на выходе,
довольно потирая руки.

Славя, как говорится у нас в лагере,
решала высокого уровня,
подумал я.

Андрюша — теперь, после его выкрутасов с Виолой — остаётся где-то позади.
Славю нужно брать в оборот.
Через неё, я думаю, можно многое устроить.

— Ну что, Славь, куда удочки? — спросил я, поднимая снасти.

— Да тут положи, рядом, — ответила она. —
Я после завтрака отнесу уже.

— А сейчас что? — спросил я.

— Сейчас? В библиотеку схожу. К Жене.
Она после вашего вчерашнего похода за Шуриком так домой и не вернулась.
Кстати… вы Шурика-то нашли?

— Шурика нашли.
Наверное, сейчас дома спит.
А Женя…
её сейчас в библиотеке нет — она в медпункте, — ответил я, потупив взгляд.

— В медпункте? С ней что-то случилось? — сразу насторожилась Славя.

— Ну, понимаешь…
Темно было.
Она корень не заметила, споткнулась.
Упала на ногу.
Надеюсь, не сломала — просто подвернула.

— Тогда нам нужно после завтрака к ней еду отнести.
Тебе.
Она ведь для тебя не просто друг, — сказала Славя с мягкой улыбкой.

— Ну… да.
Но я не могу туда больше приходить.
Так получилось, что с Виолой не поделили… кое-что.

Славя прищурилась.

— Надеюсь, не яблоко?

— Почти, — усмехнулся я. —
Ты прямо в точку.
Может, она и правда подумала, что такого пациента, как я,
уже не вылечить.

— Ну ты даёшь, — покачала головой Славя.
— Хотя, если честно…
не удивительно.

— Ладно… пойду я к своим. Будить на пробежку.
Или… не надо? Лужи ведь, Славь, — спросил я, глядя на не до конца подсохшие дорожки.

— Ну да, грязь ещё не ушла, — кивнула она. —
Но всё равно… Жене и Шурику вставать надо.
Если не бег — то хоть разминка.
Строй на площади Женю, я за Шуриком пойду.
Встретимся у Генды.

— Ну хорошо, — кивнул я. — Так и сделаем.
И… спасибо тебе. Ещё раз.

— И тебе спасибо, — ответила Славя, тепло улыбнувшись.
— Даже приятно было… несмотря на твои вопросы про яблоки.
Хотя…
есть над чем подумать.

Она развернулась и пошла в сторону жилых корпусов —
легко, спокойно, будто нёсшаяся по озеру лодка всё ещё катит её вперёд.

А я пошёл через площадь,
к себе,
к своему дому,
где меня уже ждали Саманта и Женя.

Особенно Женя.

Ведь вчера мы так и не поговорили…
А ведь есть —
о чём.

Подумал я.

Я подошёл к дому, чуть потупился у двери, но всё же решил войти.
Как-никак — мой дом.

Зайдя внутрь, я сразу понял, что сцена явно не к месту.

Саманта всё ещё спала, а на моей кровати, в спокойной, почти хозяйской позе,
сидела Женя — и читала книгу.

Я инстинктивно скосил взгляд —
она была… раздетой.
Правда, на определённых местах я всё же заметил что-то белое.
Повезло.
Не полностью в стиле одинокой Слави.

— Эй… ну ты чего?.. — спросил я с порога, чуть растерянно.

— Я чего? Это ты чего.
Постучался бы, — бросила Женя, не отрываясь от страницы.

— Ну, наверное, ты права…
Но это и мой дом.
Я, вообще-то, по привычке зашёл. Как к себе, — пробормотал я.

— А чего ты нос воротишь?
Я что, некрасивая? — прищурилась она.

— Давай без этого, а?..
Может, ты оденешься?
Или мне теперь до завтрака смотреть на плакат с Лениным? — фыркнул я.

— Значит, на других баб смотреть ты горазд,
на Славю в купальнике,
а может, и без…
Не удивлюсь, если видел, — сказала она с холодным любопытством.

— Видел… Но я не виноват.
Это Ульяна меня тогда потащила — слежку устроила,
когда я брошь искал.
Ну так получилось, что увидел.
Но ты для меня всё равно красивее, — сказал я, стараясь говорить честно, не фальшиво.

— Ой-ой…
Поверила. Ага. Чеши дальше, — буркнула она.
— Ну ладно, всё. Смотри — юбку одела.

Я посмотрел.
И сразу понял — соврала опять.

— Женя… ну прошу, не издевайся над моим бедным телом, — вздохнул я.

— Твоё тело?.. За десять лет, что я тут была,
твоё тело видело и чувствовало столько,
что тебе и не снилось, — отрезала она, в её голосе появилось что-то жёсткое.
— Тут такие, как ты, были — бабники,
которые думали, что попали в рай:
кругом красивые девчонки,
а они своим "смычком" все проблемы решают. В своём мире на них, может, и не смотрели, а тут — улыбнись, и в постель тащат.
Так что не прибедняйся.

Пока мы спорили,
Саманта, видимо, начала просыпаться —
наши голоса сделали своё дело.

Женя заметила это первой.
Быстро вскочила и начала одеваться —
всё-таки,
не хватало, чтобы Саманта увидела её в таком виде.
Особенно — рядом со мной.

— Sam... are you here?.. — пробормотала Саманта, шевелясь на кровати.

— Ай хиа. Гуд морнинг, — сказал я, подойдя ближе.

— And Zhenya?.. Is she here too? — спросила она, не открывая глаз.

— Yes, I’m here. Good morning, — отозвалась Женя спокойно.

— Em… again running?.. — поинтересовалась Саманта, потягиваясь.

— Эм… джаст зарядка,— уточнил я.

— Сегодня без бега, значит? — обратилась ко мне Женя.

— Ну да. Мы со Славей так договорились, — кивнул я.

— Со Славей? — переспросила Женя, слегка приподняв бровь.

— Ну да. На рыбалку уже сходили. Так что… после обеда нас ждёт жареная рыба, — усмехнулся я.

— Фу, рыба… — скривилась Женя. — Не особо её долюбливаю.
Меня мама в детстве со своей селёдкой достала — всё время покупала.
И ещё этот салат под шубой… ну вообще в горле стоял.

— Так это не селёдка будет, и не солёная. А жареная. Без шубы. Чищенная, — сказал я, улыбнувшись.

— Всё равно фу. Сами ешьте, — фыркнула Женя.

— Sam… wait a bit… one minute, and I’m with you… Just need to wipe my eyes, — пробормотала Саманта, уже садясь на кровати.

— Хорошо, хорошо. Я на улице подожду вас. Одевайтесь, — сказал я.

— Ладно, топай. У двери только стой, сейчас догоним, — добавила Женя.

Я кивнул… и вышел из дома.

Пока я стоял у крыльца,
ко мне уже подходили двое —
Шурик и Славя.

— Сёма, ну что, разбудил их? — спросила Славя, улыбаясь.

— Разбудил. А ты?

— И я тоже, — кивнула она.

— Привет, Семён, — тихо сказал Шурик, немного потирая глаза.

— Эм… как дела? — спросил я.

— Ну… вроде нормально, — пожал плечами он.

— Хорошо, что вы его всё-таки нашли, — сказала Славя, взглянув на Шурика. —
Хотя он так и не признаётся, где вы его выкопали…

Я хмыкнул и посмотрел на неё чуть в сторону.

— Славь, дождись тут девчонок, ладно?
Мне бы с Шуриком… поговорить.

— У вас что, секреты? — прищурилась она.
— И я не должна знать?

— Ну, чисто мужские темы.
Мне просто нужен совет.
С тобой-то я уже говорил,
а с ним — нет.
Отойдём ненадолго…
Ну, туда, где перед зарядкой избавляются от всего лишнего, — усмехнулся я.

— Ой, хоть прямо сказал бы, что в туалет хочешь, — фыркнула Славя. —
А он что, пойдёт тебе штаны держать?

— Ну да… почти угадала, — сказал я с невинным видом.

— Не-а! Я штаны держать никому не собираюсь, — тут же отозвался Шурик, поправляя очки.

— Да не бойся ты, — подбодрил я его. —
Пошли на минутку, и всё.
Славь, мы скоро вернёмся.

И я повёл Шурика в сторону умывальников.

Мы с Шуриком отошли за умывальники. Я оглянулся — не то чтобы кого-то боялся, просто надо было убедиться, что нас точно никто не слышит.

— Шурик, скажу быстро и прямо. Всё, что было вчера — в секрете. Понял?

— Ну… понятно, конечно. Но как мне теперь оправдываться? — почесал он затылок.

— Не знаю. Про зомби, шахты, драку, призраков — никто не должен знать. Даже Электроник.
Говоришь так: пошёл за платами, в бункере нашёл какие-то схемы, читал, устал, уснул. Мы с Женей тебя потом нашли и разбудили. Всё.

— А если не поверят?..

— Поверят. Серёжа уже тебя сдал, сказал, что ты пошёл в бункер — но не вини его, он переживал.
Ольга Дмитриевна уже знает. Ругаться будет, но не убьёт.

— А Женя?

— Споткнулась. Об корень. Всё. Я уже так Мику сказал. Она расскажет всем, и все поверят.
Понял?

— Понял. Не дурак. Но я, конечно… попал. — вздохнул он.

— Это ты ещё не попал. Если бы не Женя — возможно, не вылезли бы живыми.
Ты ей спасибо скажи, когда в медпункт пойдёшь.

Шурик поправил очки, задумался. Потом посмотрел на меня с явной научной искоркой:

— А давно вы так… магией умеете пользоваться?
Ты бы нас научил. Это, конечно, не научно… но чисто для исследования — ну, феномен ведь.

Я прищурился.

— Я подумаю.
Но если кто узнает, что мы с Женей умеем…
Первым окажешься в стене ты.
А Серёжа потом уже будет феномен разбирать. На тебе. — улыбнулся я и будто случайно щёлкнул пальцами.

Он вздрогнул, поправил очки второй раз и торжественно кивнул:

— Всё хорошо. Я вас понял. Спасибо за спасение.

— Ну всё, пошли. Тренироваться надо. Не в магии, конечно — физически.
А то мало ли, если эти Ульяны наружу вылезут.

Я хмыкнул и направился обратно к площади.
Шурик чуть потупился, явно переваривая мои слова, и пошёл следом.

Когда мы пришли на площадь, там нас уже ждал импровизированный «хор спортивных девочек» — целая шеренга пионерок, некоторые ещё с сонными глазами, но уже в форме.

— Ну что, зассаныцы, не зассали с нами тут заниматься? — усмехнулась Женя, подбоченясь.

— Женя, ну ты чего так… девочке не культурно так выражаться, — укорила её Славя, но без злости.

— Ага, а ты её характер до сих пор не узнала, что ли? — вставил я. — Она же бунтарь, похлеще Алисы.

— Ну, Алиса бы и под плетью сюда не вышла бы со мной заниматься, как бы её не ругали, — вздохнула Славя, оглядываясь.

— Есть что-то в твоих словах, — кивнул я.

Саманта подошла поближе, шмыгнула носом, глядя на мутные лужи у бордюра.

— Sam, how are we going to run... with all these puddles?

— No, we’re not running today. — ответила за меня Женя, махнув рукой. — We’ll just wave our arms around, stretch a bit, so the blood doesn’t stagnate.

— Oh, well, that’s good too, — облегчённо выдохнула Саманта.

— Ну всё, Славя, давай командуй! — хлопнул я в ладоши. — Если надо, я даже Высоцкого запою — «ноги шире, три-четыре»…

— Высоцкого вообще-то нельзя. Он же запрещён, — напомнила Славя с серьёзным видом.

— Ой… и вправду, забыл, — покаянно развёл я руками.

— Так-с, встали все так, чтобы никого не задеть, — скомандовала Славя, оглядывая наш разношёрстный отряд.

— Ну, я бы не отказался встать между вами, девочками, — с хитрой улыбкой сказал я. — Задеваешь нечаянно при повороте… в сторону талии, ну или выше.

— Я тебе потом твои культяпки оторву и насажу на один из штоков вместо флага, — спокойно отозвалась Женя. — А Шурика попрошу провода подцепить. Будут твои руки на ветру крутиться — в лагерь электричество добывать.

— Кстати, можно было бы и правда что-нибудь такое соорудить, — оживился Шурик. — Только руки, конечно, на лопасти не очень похожи… Но мы с Серёжей могли бы придумать прототип.

— Эй! — вмешалась Славя. — Вы вчера уже напридумывали. До добра ваши фантазии не доводят — Шурик ты ведь сам вчера заблудился!

— Не заблудился он, — вставил я. — Просто уснул в бункере, пока схемы рассматривал. Ну, бывает.

— Ладно, всё, хватит. Руки на пояс. Головой крутим — сначала вправо, потом влево, — скомандовала Славя.

Женя тут же перевела команду Саманте. Видно, что подобные фразы в её памяти уже прочно отпечатались.

Мы начали разминку: вращали голову, затем руки, потом корпус. Даже “мельницу” делали — размахивая руками, стараясь задевать носки, будто бы отрабатывали добычу энергии ветряком. Ну а под конец и приседания были — к счастью, не так уж много. Видимо, Славя сжалилась над нами.

Закончив разминку, Славя отошла ровно на шаг вперёд и произнесла с видом Ольги Дмитриевны:

— Все молодцы, умницы, пионеры — всему пример!

Мы переглянулись. Кто-то захлопал, кто-то фыркнул, а Женя даже сымитировала салют из двух пальцев. Утренняя суета начинала набирать обороты: где-то вдалеке звякнул колокол у столовой, из домов начали выглядывать растрёпанные лица — лагерь просыпался.

— Ну что, ребята, теперь — умываться, потом завтрак. — Славя хлопнула в ладоши. — День только начинается.

— Наконец-то. Даже хорошо, что сегодня без пробежки, — протянула Женя, потирая шею.

— Пробежка ещё будет. — Славя хитро прищурилась. — К обеду, если всё подсохнет, будут соревнования, эстафеты и прочие радости. Набегаетесь.

Мы с Женей переглянулись. И, кажется, в этот момент у нас в голове родилась одна и та же мысль. Такая… простая. Например — нарисовать дождь. Я-то такое уже умею.

— Ла-адно… — одновременно сказали мы, как будто сдаваясь, и начали расходиться.
Шурик с Славей направились к своим домам, а мы с Женей и Самантой — к нашему, за тем самым углом, где тень от дерева ещё не растаяла в утреннем свете.

Подойдя к дому, Саманта вошла первой — уже как настоящая пионерка, будто знала наш график наизусть. Без лишних слов она пошла внутрь, наверняка за мыльными принадлежностями.

А мы с Женей остались у двери.

— Ну что, твои-то там? — спросил я.

— Не хочу я что-то чистить зубы… Обойдусь жвачкой, — отмахнулась она.

— А как тебе ночь? В моей постели, да без меня? — хмыкнул я.

— Ой, лучше не напоминай. Спать на вонючей постели — удовольствие ниже среднего, — поморщилась Женя.

— А мне понравилось на твоей. С твоим запахом — мне снились просто чудеса, — сказал я с самым невинным видом.

— Ты вчера весь мокрый был. Надеюсь, хотя бы постель осталась сухой? — прищурилась она.

— Постель — сухая, а вот всё остальное… не очень. Я ж разделся до гола — там у меня теперь всё сушится, вплоть до трусов, — усмехнулся я.

— То есть ты сейчас… без трусов? — Женя приподняла бровь.

— Ага. Хочешь проверить? — ухмыльнулся я.

— Может, и проверила бы… Только народу много. Не то подумают, — хихикнула она.

— Ой, точно, забыл, что ты у нас извращенка. Прости, ляпнул не подумав, — сказал я с театральным сожалением.

— Кто, я? Извращенка? — фыркнула Женя.

— Ага. Обычная девчонка бы не читала, как Малфой проверяет, есть ли на Гарри трусы.

— Это мне говорит бабник, который только и мечтает проверить, наличи трусов у пионерок под юбками!

— Есть. Проверял, — не растерялся я, подмигнув.

— Я тебе сейчас все твои приборы, которыми ты "проверял", поотрываю. Понял? — сказала Женя, прищурившись.

— Понял, понял! Шучу. Не проверял я... не успел. А теперь — точно не успею, с такими угрозами, — развёл я руками.

— Правильно думаешь. — Женя хмыкнула. — Я, кстати, уже жду твой рассказ о вчерашних поисках. Как всегда, после завтрака — у Виолы.

— Эм... Не получится, — помялся я. — Она теперь на меня в обиде. Ну, ты же знаешь, я дундук. Всё порчу. Вот и с ней получилось... не по-людски как-то.

— Что ты там ей сказал? — нахмурилась Женя.

— Да не сказал, в том-то и дело. Это всё яблоко виновато. Обиделась она, что теперь помнит, как тут живёт. Считает, что я всё испортил.

Женя опустила взгляд.

— Ну да... Серьёзная ситуация. Но яблоко-то теперь у нас. Только вот... что с ним делать?

— Вот и я думаю. Его бы в нужное русло пустить. Чувствую, пригодится ещё, — сказал я, глядя на небо, будто там можно было разглядеть ответ.

Женя не успела ничего сказать — из дома вышла Саманта. В одной руке у неё была сумка с умывальными принадлежностями, в другой — моя щётка, на вид такая, какой обувь на плацу когда-то драили.

— Sam, here — I grabbed this for you, — сказала Саманта.

— Спасибо, — кивнул я. — Жень, даже не представляю твои мучения — чистить десять лет зубы вот этой штукой...

— А что поделать? Привыкла. Вот и не чищу часто. Жвачки спасают от страданий, — хмыкнула Женя.

— Все идите. Я твои вещи хоть на улицу вынесу, — сказала она. — Я так поняла, Ольги дома не было?

— Не-а, — покачал я головой. — Странно. Надеюсь, она с Андреем была, а не у Пионера в плену...

— Ну да... Надеемся, что с ней всё хорошо, — кивнула Женя и посмотрела куда-то в сторону площади, будто интуитивно ждала увидеть там кого-то.

Женя куда-то ушла, а мы с Самантой направились к умывальникам. Всё было как всегда: прохладная вода, облупленные раковины, тусклое утро лагеря. Но вот умываться мылом и зубной пастой Саманты — было в кайф, даже несмотря на мою щётку, больше похожую на артефакт времён первой стройки коммунизма. Лица пионеров вокруг — кислые, почти лимонные. Каждый жил тут, как ни в чём не бывало, будто не осознавая, что живёт вечно. Или, может, именно поэтому — они и могли жить.

Конечно, в голове то и дело всплывали мысли о Славином компоте... Но дилемма выбора, озвученная утром, расставляла всё по местам. Давать всем понять, в чём суть происходящего, — не лучшая идея. Особенно после того, как я видел глаза Виолы. Ей хватило одного пробуждения, чтобы перестать спать спокойно.

Умывшись, мы пошли той же дорогой, что и вчера, и позавчера. Как будто я уже знал, где под какой доской скрипит, и какой куст покажет нам, что скоро завтрак. Я проводил Саманту до дома. Она зашла внутрь, переоделась — видимо, уже знала, что к чему. И мы пошли в сторону столовой.

Туда уже стекались пионеры, потирая глаза и при этом втягивая носами что-то до обидного вкусное. Судя по запаху — придётся снова объяснять Саманте, что такое перловка, котлеты и загадочная "запеканка с изюмом", которая встречается чаще, чем вид на жительство в этом мире.