Бесконечное Лето и Потерянная Брошь - книга девятая (финал ч.2) Иная Развязка

Зайдя в музыкальный клуб, я устало опустился на стул и закинул ноги на стол. На нём лежали бумажки, какие-то записки Мику, нотные листы, и тетрадка с записями, которую я так ни разу и не открыл.

Мысли били в голову, как отбойный молоток.

— Виола... — прошептал я в пустоту. — Ну и дурак же ты, Семён. Как ты мог так сказать? Как мог так с ней поступить?

Но кто это говорил? Я? Тот Семён, что сидит здесь сейчас? Или голос... Тот самый, что однажды блуждал у меня в голове, шепча, подталкивая, вынуждая делать не то, что нужно мне, а то, что выгодно ему?

Я уставился в пустой угол, за старым роялем. Сейчас там только пыль и воспоминания. В ушах звенели щелчки — стрелки часов отсчитывали время, будто подчинённые, играющие под мою дирижёрскую палочку. Тик-так. Тик-так.

И с каждым щелчком — ненависть к себе.

Сегодня — седьмой день. Формально — день отъезда, но смену продлили на неделю. Только вот в груди жгло: для меня он может оказаться последним.

Я закрыл глаза. Просто на минуту. Может, кто-нибудь разбудит. Может, кто-то всё же захочет записаться ко мне на урок музыки. А может... никто.

Мне снился сон. Странный. Ужасный. И по-своему... счастливый.
Я видел яблоко. То самое. Женя съела его.
Оно было отравлено — я чувствовал это каждой клеткой, знал, что его дала Лена.
Я понимал, к чему всё идёт, но не смог остановить. Виола отвернулась от меня. Она обиделась — и не помогла.
Всё снова оказалось на моих плечах.

И тогда я понял: все мои слова, обещания, все доказательства, которыми я размахивал перед собой и другими — были ложью.
Я остановил Лену. Разорвал цепь. Но какой ценой?
Собственной смертью. И слезами Жени.
Вот она — настоящая цена свободы и желания.

Или я что-то упустил?
Ведь я вернул Шиноби. Алису. Ульяну. Лагерь, что так долго ждал меня.
А Женя...
Наверное, она тогда не смогла смириться с потерей — меня, своей юности, своей жизни.
И она прыгнула. В то окно. С мыслью, что за ним — я.
Что за ним — выход.
И счастье.

К её счастью, душа её была привязана к этому месту. Она чувствовала это, как магнит.
Вот почему она вернулась.
И мы жили. Долго. И счастливо.

А потом — голос.
— Семён… Ты спишь?
Тихо, с нежной заботой.
— Устал, Семён? Проснись. Я к тебе учиться пришла.

И я открыл глаза.

Я подскочил, чуть не свалившись со стула. Сердце бешено колотилось, грудь сжало так, будто меня только что выдернули из ледяной воды. Глаза метались по углам, не в силах найти опору. Мысли... они расползались, как лава в жерле вулкана: горячо, неконтролируемо, бессмысленно.

— Что за… бред?.. Что это было?.. — пробормотал я, хватаясь за виски.
Ноги подкашивались. Голова гудела, как пионерский барабан в руках Ульяны.

— Семён… с тобой всё в порядке? — спросил голос. Тот самый, что всегда звучал немного тише, чем окружающий мир, но громче любого сомнения.

Я поднял взгляд. Передо мной стояла Женя.
Щёки её тронули румянец и удивление. В глазах — растерянность, будто она сама только что вернулась из чужого сна. А на голове — небыло выбившигося локона, загнувшийся вверх, точно знак вопроса, громче её слов рассказывающий, что сейчас со мной произошло. Там была брошь.

Женя сжалась, словно стала на полразмера меньше. Руки прижаты к животу, как у школьницы, вызванной к доске. А в ладонях — яблоко. Зелёное. Злополучное. Но в этот раз… не надкусанное.

Ещё нет.

— Женя… яблоко… ты его ела? Кусала? — спросил я, сглотнув.

— Нет, нет, что ты, — покачала она головой. — Это я тебе принесла. У меня аллергия на яблоки. Мне их нельзя.

Она замялась. — А почему ты спрашиваешь?

— Алл…лергия? У тебя… аллергия на яблоки? — переспросил я, будто впервые слышал это слово. — Сколько уже?

— С детства, — тихо сказала Женя. — Мне было лет десять. Съела одно — и всё… едва не умерла. Еле-еле до медпункта донесли. С тех пор — ни кусочка. Даже запах не переношу.

Она улыбнулась как-то неловко. — А у тебя нет? Аллергии, я имею в виду? А то я же тебе его принесла…

Я подошёл ближе. Взял яблоко из её рук. Принюхался.

— Нет… нету, — прошептал я.

Запах был обыкновенным. Тот самый: терпкий, немного сладкий, чуть кислый. Яблочный.

Но само ощущение — совсем иное. Оно было тяжёлым, почти осознанным.

Я чувствовал это яблоко. Как раньше. Оно блестело. Манило. Зелёное, чуть недозрелое, но ароматное, почти живое. Хотелось откусить — до хруста, до дрожи.

— Семён?.. — позвала Женя. — Почему ты на него так смотришь?

Я не ответил.

Мысли клубились в голове, как буря в замкнутом пространстве.

Я хотел его съесть. Очень.

Какая, к чёрту, разница, от чего умирать — от ножа или от яда? Если лагерь хочет моей смерти — он её получит. Может, это и есть цена. За всё: за мою ложь, за ошибки, за все четыре недели, что я провёл здесь, снова и снова.

А если нет?.. Если яблоко не отравлено?.. Если оно — ключ?

Вдруг я пойму. Вспомню.

Ответы.

Сны.

Женя.

Почему я увидел это во сне? Почему она пришла — именно с этим яблоком? Почему всё повторилось… но не так?

Может, это не был сон вовсе. Может, меня просто снова втянули — но с отклонениями. С новым сценарием. Перезапуск.

И чтобы не умер — я должен сделать выбор.

А лагерь… он начал меня рвать. Терзать изнутри.

И скоро — съест.

Но он ест только тех, кто хочет жить.

Я присел на скамейку перед роялем. Рядом опустилась Женя. Не касаясь, но так близко, что я чувствовал тепло её плеча.

— Семён… скажи, что тебя гложет, — тихо проговорила она, смотря не на меня, а прямо перед собой. — Что случилось? Почему ты так смотришь на это яблоко?
Её голос дрожал.
— Я вижу в тебе ураган. Хотя ты его не показываешь. Но мысли… они бушуют. Я чувствую это. Из-за чего?

Я вздохнул.
— Знаешь, Женя… если я сейчас скажу, ты можешь не понять. Или... подумать, что я рехнулся.

— Не подумаю, — покачала она головой. — Я поверю. Только скажи. Прошу… не держи это в себе. Мне больно смотреть, как ты смотришь на это яблоко. Больно так же, как тебе — сейчас.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только мягкая тревога. И доверие.

— Помнишь, — начал я медленно, — как я попросил у тебя книгу? О попаданце. Который застрял во времени.
Она кивнула.
— Ты дала мне «Круги каменного озера». Я её прочитал. Она… неинтересная. И совсем не та.
Я опустил взгляд.
— Тогда я начал писать свою. Про себя. Про то, как я живу здесь. Уже четвёртую неделю подряд.

Женя нахмурилась, но молчала.

— Я застрял, Женя. Здесь, в этом лагере. Но я не отсюда. Я из будущего. Мне двадцать семь лет. Меня сбил автобус… и я оказался здесь.
Я замолчал на миг. Голос стал тише:
— В том времени, где я был, я в ваше время ещё даже не родился. Но теперь я в теле другого Семёна. Того, про кого я ничего не знаю. Кто он? Как он жил до меня? Я не знаю.
Я просто… вселился. Душой. И живу его жизнь.

Женя не отстранилась. Не отошла. Только внимательнее смотрела.

— А это яблоко… — я кивнул на лежащее на столе, — оно даст мне воспоминания. В которых есть… я. Тот, прошлый.
Если я съем его — может быть, я пойму. Наконец-то. Как выйти из этого цикла. Где каждую неделю я просыпаюсь в автобусе, а вы — не помните меня.
А я… помню вас.

Женя сидела рядом, молча, смотрела в пол. Будто искала смысл где-то между трещинками на досках.
Я чувствовал, как в ней всё работает: мысли расставляют услышанное по полкам, как книги, рассыпанные по полу библиотеки. Медленно. Осторожно.

И вдруг она заговорила. Робко. По-своему. По-женински.

— Знаешь… я всё думала, почему ты смотришь на меня так странно. Как будто — насквозь. Не просто в глаза, а в душу.
Будто искал. Или ждал.
Ждал, что я скажу то, что ты уже знаешь. Что я отвечу тебе… так, как раньше.
Но я не могу.
Я ведь не знаю, что говорила тебе раньше. Не знаю, что между нами было.

Она подняла взгляд.

— Ты меня… значит, любил? А я, наверное… любила тебя, да?

Я отвёл глаза. Молча. Стиснул зубы.

— Знаешь, на меня никто так не смотрел. С любовью… и чем-то ещё. Конечно, я не из тех, кто выделяется, но… кажется, кто-то всё же меня любит.
Например… Электроник. Я это заметила.
Но он не смотрит так.
Не так, как ты.
Поэтому, наверное, я тебе… поверю.
Потому что смотря в твои глаза — я не могу иначе.

Я закрыл глаза на секунду. Потом медленно сказал:

— Всё немного сложнее, Жень.
Ты… другая.
В прошлых неделях… была другая Женя.
Такая же, как я. Из будущего.
Она вселилась в твоё тело и жила твоей жизнью.
Помнила каждую неделю. А я — забывал.
По её словам, это был цикл.
Две недели повторялись вновь и вновь. Она прожила здесь… десять лет. И всё это время искала выход. Мечтала уйти домой. Ждала, пока я приду.
Я пришёл.
А она… ушла.

Женя посмотрела на меня с расширенными глазами.

— Семён… это… как?..

— Лагерь живой, — прошептал я. — Не знаю, как. Но он… живой. Всё здесь — зациклено.
Вы живёте, не помня. А я — помню. Четыре недели, по крайней мере.
Но сейчас всё иначе. Сегодня — день отъезда, но никто не уезжает.
Сценарий поменялся.

Я кивнул на яблоко.

— А это… оно особенное. Оно — связующее. Оно хранит воспоминания.
Если я съем — возможно, всё пойму.
Если ты — может вернётся… она.
Или нет. Я не знаю.

Женя выдохнула.

— Слишком сложно. Я даже не знаю, что думать. Ты вывалил на меня столько всего… я...

— В этом и дело, — перебил я. — Это не история из книги. Хотя я её всё-таки написал. Свою.
Я дам тебе её почитать. Может… поймёшь.

Женя улыбнулась. Тихо. Настояще.

— Договорились. Я хочу тебе помочь.

Она замялась.

— Кстати… можно вопрос?

— Конечно.

— Мы уже… целовались?

Я кивнул.

Она придвинулась ближе. Её дыхание смешалось с моим.

— Тогда… ты не будешь против, если я сделаю это для себя? Впервые. В своей жизни.
А ты… ты просто научи меня. Как тогда, когда учил танцевать.

И Женя, чуть дрогнув, потянулась ко мне и осторожно прикоснулась к моим губам.

Я почувствовал, как её губы коснулись моих.

Не так, как это делала моя Женя. Неуверенно. Робко.

Как девочка, которая впервые пробует что-то неизведанное.

Что-то волнующее. Запретное. Но… нужное.

Я взял инициативу.

Мягко. Осторожно. Чтобы не разрушить этот хрупкий момент, не спугнуть его дыханием.

Поднёс ладонь к её щеке, дал пальцам утонуть в её волосах.

Лавина воспоминаний обрушилась на меня.

Но я не сопротивлялся.

Потому что я любил её.

Неважно, была ли она той Женей… или новой.

Я любил. Несмотря на всё, что знал. И всё, что предпочёл бы не знать.

Я чувствовал её робость. Стеснительность. Но и уверенность тоже.

Она не отстранялась.

И это мгновение... оно казалось вечностью.

Бесконечностью, как и сам лагерь.

Как циклы, в которых мы все застряли.

Но в то же время — это была хрупкая вечность. Лёд под солнцем.

И он начал трескаться.

Мы медленно отодвинулись друг от друга.

Женя опустила взгляд. Смотрела на клавиши рояля, как будто они могли подсказать, что делать дальше.

А я — посмотрел в окно.

И замер.

Лагеря не было видно. Только лучи света… и силуэт.

Силуэт, который пронзил меня до дрожи.

Лена.

Она стояла там.

Смотрела прямо на нас.

В её глазах было всё.

Обида. Ужас. И… что-то ещё. Глубже. Темнее. Тихое, как яд.

Меня пронзила мысль.

Сон.

Он меня отвлёк.

Сбил с пути.

Я расслабился. Позволил себе поверить в "сейчас".

И совершил ошибку.

Лена сорвалась с места и побежала.

Я замер лишь на миг — и понял.

Всё повторяется.

Вот он.

Ещё один шанс.

Шанс, который я не имею права упустить.

— Женя! — крикнул я. — Стой тут!

Я повернулся к ней, в глазах была решимость.

— Я должен… кое-что сделать.

И, не дожидаясь ответа, бросился к двери.

— Семён, стой! Что случилось? Куда ты? — донёсся голос Жени за спиной.

— Жди!

Я должен всё исправить. Всё, что мне ещё дано исправить!

Я выбежал из музыкального клуба и помчался туда, куда уже знал дорогу.

Лена. Она бежит в дом.

Тот самый.

Как и во сне.

Сценарий повторяется. Только теперь я готов.

Каждое дерево, каждая ямка на тропинке, каждая ветка, корень — всё было мне знакомо.

Я чувствовал их ногами, как клавиши под пальцами.

Я знал этот маршрут.

И я знал — Лена направляется туда.

В то раковое место, где всё должно было закончиться.

Но я бежал иначе.

Не так, как тогда.

Не слепо. Не в панике.

Чуть медленнее. Вровень.

Я позволил ей уйти вперёд.

Без криков. Без драк.

Чтобы никто не вмешался. Ни Шурик. Ни Алиса. Никто.

Я догонял её уже у самого дома.

Она отворила дверь.

На этот раз — не уронила ключи.

Просто открыла.

И вошла.

Я — следом.

Без колебаний.

Я захлопнул за собой дверь.

Лена, будто загнанное животное, метнулась к кровати, откинула матрас — и замерла.

Глаза расширились. Губы дрогнули.

— Где он?! — выдохнула она. — Где?!

Она обернулась ко мне — в глазах ужас, боль, предательство.

— Я не хочу жить!

Голос её сорвался на крик.

— Ты мне врал! Ты не мой Семён! Не тот сосед, которого я знала!

Ты…

Она сглотнула, сдерживая рыдания.

— Я доверилась тебе… Я… влюбилась.

Ты предал меня.

Ты… растоптал.

Я прочитала твою книгу, Семён. Я поняла.

Как бы ты ни прятался — я поняла. Это о тебе.

Ты любил всех, кроме меня.

Ты всё это время боялся меня.

Ты думал, что я виновата в том, что ты застрял здесь.

Но я не убивала. Я не причиняла вреда.

Я не вонзала нож в Ульяну.

Это была… другая.

Другая Лена.

А я…

Я просто хотела быть с тобой.

Жить.

Любить.

Целовать тебя.

Рожать от тебя детей.

Жить до конца — с тобой.

А ты… ты обманул меня.

Ты закончил мою жизнь.

И теперь — даже уйти не даёшь. Так, как я хочу.

Она закричала — и слёзы захлестнули её лицо. Она закрыла глаза и опустила голову.

Я с трудом выдавил:

— Лена…

Зачем ты отравила яблоко?

Зачем украла яд?

Зачем?..

Она вскинула голову, и в её голосе теперь не было ни робости, ни стеснения — только боль.

— Женя…

Она забрала тебя.

Забрала у меня.

Тихая. Скромная.

Подлая тварь.

Ты был моим, Сёма. Мой любимый…

А она…

Она сделала это.

Лена разрыдалась. Захлёбываясь. Начала колотить себя по плечам, по груди.

Я бросился к ней, схватил её за руки, не давая себя ударить.

— Отпусти!.. — вскрикнула она. — Отпусти меня!

Я не хочу жить!

Не хочу!

Это было… как во сне.

Те же слова. Те же движения.

Как в комнате Жени.

Как тогда, когда она возвращалась в свой мир.

Повторение. Боль. Неизбежность.

— Прости меня, Лена, — прошептал я. — Я…

Я думал, что поступаю правильно.

Но я ошибался. Я не знал. Я…

— Знал! — перебила она. — Знал!

Ты всё понимал!

Ты просто думал, что если будешь рядом, я не покончу с собой.

Ты сам так написал — в своей книге!

— Тогда… — выдохнул я, отстраняясь. — Если кому и суждено умереть…

То мне.

Я сделал шаг назад.
Взял яблоко.
Посмотрел на него — зелёное, гладкое, чуть недозрелое, с ароматом, который напоминал весну, воспоминания, детство… и что-то, чего нельзя было объяснить.
Словно это был не плод, а символ. Ключ. Развязка. Приговор.

— Если кому и суждено умереть, то мне, — сказал я, не отрывая взгляда.

— Стой! Нет! Не ешь его! — закричала Лена.
Она кинулась вперёд, врезалась в меня всем телом, пытаясь вырвать яблоко.
Но я увернулся.
Откусил. Раз. Ещё раз.

— Сёма, прошу! Не надо! Оно не для тебя! — кричала она. — Оно для Жени! Я не хотела, чтобы ты… Я...

Я глотал мякоть, как воздух, когда тонешь.
Жадно. Резко.
Словно это было последнее, что я должен был сделать.
Словно именно в этом — был смысл.

Вкус был обманчиво приятен:
сладкий, как мёд,
нежный, как малиновое варенье,
свежий, как сок берёзы весной.

Лена билась, пыталась отобрать, но я прижимал яблоко к груди, ел его с упорством умирающего.
И в какой-то момент… всё исчезло.

И меня пронзило.

Как будто молния вцепилась прямо в позвоночник.

Пол ушёл из-под ног.

Я провалился.

Куда — не знаю.

В бездну.

Бездонную, чужую, холодную, как чёрная вода без дна.

Чувство невесомости схватило меня, как ледяной воздух на рассвете.

Я летел.

А во мне — рвались воспоминания.

Не просто всплывали — врезались.

Со скоростью, с болью.

Это были не мысли.

Это было знание.

Живое. Прямое. Неоспоримое.

Я здесь не первую неделю.

И даже не четвёртую.

Девятая.

Девятая неделя.

Очередной Семён.

Очередной гость, гость-узник.

Очередной корм для лагеря.

Воспоминания кололи меня, как сотни игл:

Славя.

Алиса.

Ульяна.

Лена.

Мику.

Женя.

Любовь.

Я любил их всех. По-настоящему. Раз за разом.

И терял.

Раз за разом.

Я возвращался в свой мир.

Я видел их там.

Иногда узнавал.

Иногда… умирал.

Это были сны?

Это было на самом деле?

Где заканчивается цикл и начинается реальность?

Я вспомнил, как вместе с Женей прошёл через ту самую дверь.

Белый свет.

Свобода.

Мы выбрались.

Но... мы умерли.

Снова.

Наши души привязаны к этому месту.

Пока они живы — лагерь жив.

Он… питается нами.

Питается нашими чувствами.

Нашими надеждами.

Любовью.

Истина?

Истина в том, что у лагеря тоже есть душа.

И она…

Голодна.

Кто её создал?

Если не Бог…

То кто?..

И вдруг — ещё одно воспоминание.

Не моё.

Чужое.

Оно... не вписывалось в мои чувства, мои решения.

Я видел его уже.

Во сне Жени.

Момент, который она пыталась показать.

Фрагмент, который не давал ей покоя.

Это не моя жизнь.

Это — его.

Того Семёна.

Того… Пионера.

— Почему я это вижу?

— Он ещё жив?..

— Он обманывает лагерь?..

— Он где-то здесь?..

И мысль — ледяная, страшная, но неизбежная —

а если он — и есть я?..

— Готов ли ты, Семён, взять в жёны Женю?
— Готов.
— А ты, Женя, готова ли взять в мужья Семёна?
— Готова.

— Тогда объявляю вас мужем и женой. Горько!

Женя стояла передо мной.
Красивая, счастливая, со взглядом, в котором было всё: нежность, вера, любовь.
На голове — фата.
Выбившийся локон трепетал от ветра.

Она подошла ближе и поцеловала меня.
Так, как меня не целовали никогда.
В том поцелуе было не "до конца жизни".
В нём было навсегда.

Позади — пионеры.
Все.
Смеялись, хлопали, радовались.
Кто-то плакал.
Кто-то шептал: "Как красиво..."

И вдруг — голос.

Тот самый.
Без тела. Без лица. Без жалости.

— Убей.
— Убей.
— Убей.
— Убей их всех.

И сцена окрасилась в кровь.

Я — или он — поднял топор.
Вонзил его в Женю.
Резко. Молча.
А потом — в других.
В каждого.

Смех и счастье сменились на крик.
На отчаяние.
На боль.

Слёзы.
Хрип.
Тела.
Ужас.
Непонимание.

Только голос оставался спокойным.
Он указывал. Он вёл.

Пока…
Пока не дошло до Ольги Дмитриевны.

Топор задрожал в руке.
Но… не поднялся.

Не смог.
Он — или я — не смогли.

…Он убежал.
Куда-то между.
Между циклами.
Между мирами.

В голове не было покоя.
Была только злость.
Не на Женю.
Не на лагерь.
На себя.

Но не только.

Он — тот самый пионер — не ушёл.
Он не умер.
Не освободился.
Он… остался.

Остался, чтобы искать.

Не выход.
Не прощение.

А голос.

Тот, что однажды приказал.
Тот, что сказал:
— Убей.

Он не знает, чей он.
Не знает, откуда.
Человеческий ли он. Или… что-то иное.

Но он знает:
именно голос заставил его сделать это.

Он вонзил топор в Женю — потому что голос повелел.
Он убил других — потому что не мог не слушать.
Он не смог убить Ольгу — и тогда сломался.

И с тех пор он бродит.
Из цикла в цикл.
Из смены в смену.
Подменяет других.
Иногда исчезает.
Иногда приходит вместо.

Он не хочет больше крови.
Он ищет источник.
И если когда-нибудь он его найдёт…
То, может быть, простит себя.

Я продолжал падать.
И вдруг… замер.

Передо мной — зеркало.
Я завис напротив него, словно кто-то повесил меня в пустоте.
Не вверх. Не вниз. Просто между.

Я посмотрел в отражение.
И… не увидел себя.

В зеркале стоял Семён.

Но не тот с ухмылкой, как пионер из кошмаров.
И не тот, которого я привык видеть в отражении последние четыре недели.

Он был… другой.

Глаза — поникшие.
Пустые.
Не злые. Не тёмные.
Просто уставшие.
Как у того, кто давно перестал ждать ответа, но всё ещё надеется услышать вопрос.

— Ты, наверное… настоящий Семён? — спросил я.

Он не ответил.
Просто смотрел.

— Кто ты?..
— Почему ты?..
— Это твоё тело, да? То, в котором нахожусь я? Или… он?..

Я сглотнул.

— Мне жаль тебя.
Я сам не понимаю, почему так вышло.
Почему мы.
Почему ты.

Я понизил голос до шёпота:

— Извини нас.
Нас… всех засунули в твоё тело.
Заставили жить здесь.
Пока лагерь не съест нас изнутри.

А ты…
Ты, наверное, всё чувствуешь.
С каждым из нас.

Я смотрел в эти глаза.
И видел.
Боль.
Страх.
И молчаливое… понимание.

— Я вижу это в тебе, — сказал я. — Всё вижу.
Прости.
Прости нас.

Он продолжал молчать.
Но смотрел уже не как в зеркало.
А как на человека.
На того, кто впервые понял его.

Он кивнул.
И приложил ладонь к стеклу.

Я — свою.

Хрупкое касание сквозь грань.

И… стекло треснуло.
Разлетелось на сотни кусочков.
Как и мои мысли.
Как и моя душа.

Наверное, это всё.

Я понял.
Слишком поздно.

Теперь мне пора уходить.
В небытие.
В тишину.

А он… он будет жить.
Может быть, ему удастся понять то,
что мне — не удалось.

— Прости меня, Женя.
Прости… Алиса.
Славя. Ульяна.
Ольга. Шурик. Серёжа. Виола.
Шиноби.
И даже… Лена.

Я не смог.
Закончил… глупо.
Без счастливого конца.

Прощайте.

Я закрыл глаза.

Я дописал свою книгу.
Я написал своё Бесконечное Лето.

Теперь…
Можешь съесть меня, лагерь.
Ты победил.

И…
Спасибо.
За лучшие дни моей жизни.