Бесконечность и песок

Кто духом слаб, тот вечно оберегает свои секреты, таит их аки святыни, суеверно пряча от чужих глаз и ушей, да и от своих собственных первоочерёдно. Так слабость в сокрытии том и множится – ведь любая болезненная тайна есть трещина, червоточина, изъян, что способен расколоть внутреннюю целостность, ежели на него придётся удар судьбы. Те же, кто при силе, напротив, никогда не упускают собственные раны и тёмные стороны из виду, каких бы трудов это подвижничество не стоило. Не выставляют напоказ, отнюдь, но и не позволяют ранам сим гнить. Словом, от себя самих не открещиваются, не хоронят муку свою во сырых подвалах забвения и беспримерно кошмарных снах, не закатывают в асфальт многочисленных лицемерных масок. Сильные духом тем и сильны: они не боятся разоблачений. В таком ключе сама мысль о том, что кто-то будет потрясать перед лицем их длинным списком их промахов, их изъянов, увечий, просто смешна. Разве ж таким страшен и сам Страшный Суд? Нет, тот, кто судил себя по правде своей, не лукавя, прижизненно, кто принял мытарства свои и вынес их, тот оглашения божьей воли не убоится, ибо прошёл долиною смертной тени. Ибо Суд над ним уже свершился, и не будет ему иного суда.

…

Ну, стоит сказать, эдакий подход к делу освобождал от многих душевных недугов. А кто свободен был от самопорицания, способен и горы свернуть – это уж точно, – так думалось мне, пока я тащился по хлябям, прямиком под ногами разверстым. Меня вообще тянуло на высокое после общения с такими-то силами, которые собой воплощали Галатея и Тиамат.

Судия и палач. Так бы я назвал их. Галатея судила мир, собственным мерилом измеряя его сообразность, его уместность, разбирая на части и придирчиво взвешивая выкрученные из пазов бытия винтики. А Тиамат.. была дланью карающей, бесстрастно секущей головы, притом при всём нимало не заботясь о содержимом сих голов. Главное, с плеч долой.

Да, хорошо мыслить абстрактно, а если по конкретике, то положение головы собственной в сии смутные дни мнилось мне довольно-таки ненадёжным. Вроде неплохо закреплена и держится, но очень уж многим эта голова казалась дурною. А ведь в ней и светлые мысли рождались! Наверное. Когда-то ж бывало оно!

Я задумался. Из светлого только, что её солнечный образ и остался. Но и он уже не всевластен был над моей тьмой – так её сделалось много. Чёрные волны, целый Океан! Что способен крохотный светлячок им противопоставить? И всё-таки я любил её. Из последних сил. Как велики были искушения, меня одолевавшие! Возможность мир переменить по своему слову, сотворив милосердную иллюзию вместо изъязвлённого страданием бытия, либо же мир разрушить. Но я любил её. И потому выбирать из двух отказывался наотрез.

…

В какой-то миг, покуда я угрюмо хлюпал по гнили и мху, мне почудилось, вкруг меня поднимаются прозрачные, точно хрустальные, стены. И трубы в них как артерии, а электропровода – жилы. И всё видно насквозь, аки чрез кожу гурий. И радуга в каждом изломе. И нет конца этому городу. И я сам – его часть – я – только лишь отражение в его стеклянной прозрачности. Я – расплетённый на волокна моток радужных нитей, на ветру реющих и рдеющих.

Нет, это не я отражаюсь в городе. Это город отражается во мне всецело.

Я немного нервно заправил растрёпанные перья за уши, судорожно пригладив их холодной рукой, которая отчего-то стала казаться мне такой хрупкой, будто она тоже стеклянная, и что скоро и вовсе станет прозрачной.

Блять, да то со мной такое?!

Под ногой мерзко чавкнуло, грязь вкруг стопы пошла пузырями. Никаких тебе хрустальных стен, а до города ещё пендёхать от те на те. А уж о сомнительности судьбы собственной я старался и вовсе не думать, ибо на хер оно не надо мне, и так настроения никакого нет. И башка мусором забита: давно его оттудова не вывозили. Поднакопилось.

Дохленькое солнышко в раскорячку пыталось взобраться на дымные скользкие небеса, и выходило оно у него, прямо скажем, неважно. Надо же, как мы лето проебали. Удивительно даже. Ссаный лабиринт того не стоил: лучше б на юга смотались куда-нибудь. Море, чайки. Сосны на берегу. Но кто и когда нас спрашивал о направлениях?

Кажется, вострая ясность мысли начала сызнова возвращаться ко мне. Видения и наваждения схлынули, но тем не менее радости бытия не прибавилось. А всё потому, что:

а) Полину у меня опять отняли;

б) впереди до тошноты невозмутимо шёл Менгеле, так, что хотелось его по затылку огреть корягой;

в) в горелых лохмотьях, прикипевших к коже, ангельского величия я как-то в себе не ощущал.

Ну судить-то нас всех будут не по пышности наряду, а сугубо по наполнению нас самих, так что последний пункт был лишь пакостной подробностью. А вот первые два…

Всё-таки надо её вырубить, Паутину. Заманчиво, конечно, было б обрести над ней власть, но это казалось нынче даже менее вероятным, чем просто её расхреначить в пыль. Вот плохо, когда у инструмента появляются свои соображения, помыслы и стремления! Плохо, когда он выходит из-под контроля!

Ветер ударил в лицо по-осеннему холодным порывом, и скукоженные листочки на затрапезных деревцах окрест зловеще зашуршали. И чудился в этом шорохе странно знакомый смех…

От автора