Бесконечный переулок

В комнате витал запах сырости, въевшейся в стены старого дома, и пыли от полураспакованных коробок. Не квартира, так, временная стоянка. Привал между прошлым, из которого хотелось вырваться, и будущим, которое страшно рассматривать вблизи. Саня стоял у окна, смотрел на мокрый асфальт двора-колодца, где дождь вырисовывал жёлтые круги под уличным фонарём. В руке — звонящий телефон, тяжёлый, как кирпич.

Он знал, кто звонит. Знакомое фото на экране — Аня, смеющаяся, с прищуром от солнца где-то на прошлогодней даче. Подпись: «Любимая». Он провёл пальцем, переключил звук на беззвучный, положил аппарат на подоконник. Пусть полежит. Он не был готов отвечать.

Но телефон завибрировал. Настойчиво, как перфоратор по бетонной стене воскресным утром. Саня вздрогнул, будто пойманный на месте преступления.

Вздохнул. Поднял.

— Алё?

— Саш… — её голос был тонким, натянутым, как струна. Он это услышал сразу. Сердце ёкнуло и полезло в горло. — Ты дома?

— Дома. — Он обернулся, взгляд упал на картонную коробку с надписью «Разное», на ключи от мопеда, брошенные рядом. На всё это временное, арендованное существование.

— Можно я… зайду?

Он ничего не успел ответить. В подъезде уже скрипнул лифт, застучали каблуки по лестнице. Он не звал её. Она просто шла, потому что больше не могла ждать.

Он открыл дверь, не глядя ей в глаза. Она прошла мимо, пахнув дождём и теми духами, что он подарил ей на день рождения. Подарил, потому что это было ожидаемо, а не потому, что очень хотел. Этот подарок подкосил его бюджет. Но она была рада и он прожил эту радость с ней. Ничего, как-нибудь выкручусь, утешал он себя тогда.

— Саша, — сказала она, стоя посреди комнаты, не снимая мокрого плаща. — Мне нужно тебе что-то сказать.

Он кивнул, уткнувшись взглядом в трещину на потолке, похожую на реку на карте. Он уже знал. Знал с того дня, как она странно побледнела за завтраком и отодвинула тарелку. Знает по тому, как она смотрела на него последние две недели — будто ждала, когда он первый спросит.

— Я беременна.

Два слова. Два тихих, чётких гвоздя, вбитых в тишину комнаты. Звук был таким громким, что Саня физически отшатнулся, прислонившись к холодному радиатору. В голове ничего не произошло. Не было ни восторга, ни ужаса. Была пустота. Белая, густая, как петербургский туман, заполняющая всё внутри и не оставляющая места для мыслей.

Он видел, как её губы дрогнули. Видел, как она сжала руки на животе, будто защищаясь. От его молчания.

— Аня… — имя сорвалось с губ хрипло. — Ты… уверена?

— Да. Врач подтвердил. Семь недель.

Семь недель. Он мысленно отмотал время назад. Работа, срочные заказы, ссора из-за его опоздания, примирение… Да, могло случиться. Случилось.

— Что… что мы будем делать? — спросила она осторожно, как будто подходила к краю пропасти.

Вот он. Главный вопрос. Тот самый выбор.

Его мозг, отчаянно пытаясь заполнить пустоту, начал выдавать логичные, убойные аргументы. Закрытие проекта. Нет финансирования. Увольнение. Временно устроился курьером. Только что подписанный контракт на три месяца, никаких больничных. Хозяин квартиры уже намекал, что в следующем месяце повысит аренду, и надо или платить, или съезжать. У него не было денег даже на детскую кроватку. Не было даже своей кровати, только раскладушка.

— Ты понимаешь, — начал он, голос звучал чужим, плоским, — сейчас такое время… С работой непонятно… Квартиру эту… нас могут выставить в любой момент, если я не внесу предоплату. А это почти вся зарплата…

Он говорил о деньгах. О работе. О бетонных стенах и договорах. Говорил обо всём, кроме того маленького, третьего «я», который только что возник в этой комнате и требовал решения о своей судьбе.

Аня слушала. Сначала с надеждой — может, он просто в шоке, сейчас придёт в себя. Потом с недоумением. Потом с болью. Её глаза стали влажными, стеклянными.

— Саша, — она перебила его поток оправданий. Тихим, срывающимся голосом. — Я не спрашиваю про квартиру. Я спрашиваю про нас. Про меня. Про него. — Её рука легла на живот. — Что нам делать?

Он замолчал. Слова кончились. Остался только каменный ком в горле и всепроникающий, животный страх. Страх перед этой новой, огромной, неподъёмной жизнью, которая нависла над ним. Он кое как сводил концы с концами…

Саня посмотрел на неё. На её лицо, по которому уже текли слёзы. На её сжатые пальцы. И произнёс то, что было правдой в эту секунду. Самую страшную, самую трусливую правду.

— Я не знаю.

Три слова в ответ. Тишина после них была оглушительной.

Он увидел, как в её глазах что-то погасло. Как надежда, с которой она вошла, рассыпалась в прах. Она не кричала, не ругалась. Она просто смотрела на него, будто видела впервые. Потом медленно, очень медленно, кивнула.

— Понятно, — прошептала она.

Это «понятно» прозвучало как приговор.

Она развернулась и пошла к двери. Не побежала. Пошла. Каблуки глухо стучали по линолеуму. Саня стоял, парализованный. Он должен был её остановить. Что-то сказать. Обнять. Хоть что-то.

Но его ноги были как свинцовые. Его язык прилип к нёбу. Единственное, что его тело смогло сделать — это шагнуть к столу и схватить ключи. Холодная металлическая связка брякнула в ладони. Ключ от мопеда. Ключ от этой клетки. Символ его временной, скоростной, ни к чему не обязывающей свободы.

— Аня, подожди… — выдавил он уже в спину ей, но дверь тихо закрылась.

Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

Он стоял, слушая, как её шаги затихают в лестничной клетке. Потом вздохнул — резко, судорожно — и остался стоять. Долго стоял, уставившись в обшарпанную входную дверь.

Из ступора его вывел сигнал приложения для курьеров. Новый заказ. Забрать. Доставить. Всё просто. Надо работать.

Он рванул с места. Надел первую попавшуюся куртку, втолкнул ноги в ботинки, не завязывая шнурков. Ему нужно было отсюда уйти. Сейчас. Иначе стены сойдутся. Он задыхался от слов, сказанных им и витавших в этой квартире как укор тому, к чему он стремился.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком, отрезав его от тепла — пусть и призрачного — того, что только что было «домом». Он остался один в подъездной клети, пахнущей кошачьей мочой, сырой штукатуркой и вековой пылью из щелей в парадной лестнице. Запах петербургских подъездов — особый, он въедается в одежду, в лёгкие, это запах временного жилья, вечного ожидания чего-то лучшего, что так и не наступает.

Саня спускался по ступеням, не замечая их количества. Стук его ботинок по бетону отдавался гулким эхом, будто за ним кто-то шагал. На площадке второго этажа кто-то выставил старый, обоссанный матрас; он, отсырев, расползался в чёрных пятнах плесени, как гнилая рана.

Он вытолкнул тяжёлую входную дверь, обитую потрёпанным дерматином, и его встретил звук. Не просто дождь. Петербургский дождь конца осени — это тихий, настырный шелест, перманентный фон города. Это монотонный стук капель по козырьку подъезда, по крышам мусорных контейнеров, по лужам, уже успевшим налиться тяжёлым свинцом. Воздух был не просто влажным — он был густым, как кисель, пропитанным запахом мокрого асфальта, выхлопных газов, доносящейся откуда-то с угла жареной шаурмы и вечной речной сырости.

Он глотнул этой влаги, и она осела холодком где-то в груди.

Его мопед стоял у стены, прикованный тонкой цепью к водосточной трубе. Тот же жёлтый фонарь, что он рассматривал из окна квартиры, освещал его косо, выхватывая из темноты блёклый красный бак и потёкшее, как слеза, зеркало заднего вида. Саня отомкнул замок, цепь с тихим лязгом упала в лужу, распугав отражение фонаря.

Двор-колодец. Высоченные стены «сталинок», облупленная штукатурка, тёмные квадраты окон. Где-то высоко, на уровне пятого этажа, между домов было видно узенькую полоску серого, мертвенного неба — оно не светило, оно лишь слабо фосфоресцировало от городской подсветки. Здесь всегда была глубокая тень, здесь всегда пахло подвалом, даже под открытым небом. На ржавой детской горке, похожей на скелет доисторического зверя, никто не играл. Качели раскачивал только ветер, скрипя тугими пружинами — звук, похожий на стон.

Саня вскочил на седло, резко дёрнул кикстартер. Двигатель взвыл, кашлянул сизым дымком и затарахтел, нарушая мрачное молчание двора. Этот звук — треск мотора, рвущий сырую ткань вечера — был его единственным протестом. Он вывернул руль и рванул к арке, ведущей на улицу.

Улица встретила его не светом, а цветом. Цветом мокрого булыжника, тёмного, как старая кровь. Цветом жёлтых фонарей, которые не столько освещали, сколько подсвечивали пелену дождя, превращая её в колышущуюся завесу. Тротуары блестели, отражая неоновые вывески дешёвых магазинчиков: «ШАУРМА 24/7», «БУКИНГ», «ЗАЙМЫ». В их свете лица редких прохожих казались серыми, усталыми, словно вылепленными из того же влажного воздуха. Они шли, уткнувшись в капюшоны или зонты, не глядя по сторонам, каждый в своём коконе мелких забот и усталости. Никто не поднял глаз на парня на трещащем мопеде. Он был для них просто частью шума, частью пейзажа — таким же унылым и временным, как рекламная растяжка, порванная ветром и хлопающая о стену, как пустой полиэтиленовый пакет, гонимый потоком воды вдоль бордюра.

Он влился в поток машин. Нет, не поток — в пробку. В медленное, бессмысленное ползание железа по мокрым артериям города. Красные стоп-сигналы впереди растянулись в бесконечную гирлянду, отражаясь в лужах и мокром асфальте, умножаясь, создавая ощущение замкнутого круга, ада из света и дождя. Он замер, сжав руль до хруста в костяшках. Перед ним — чёрный внедорожник с тонировкой. На заднем стекле, прямо перед его глазами, маячила наклейка, кричащая чёрным по жёлтому: «ТВОЯ ЖИЗНЬ — ТВОИ ПРОБЛЕМЫ». Буквы были жирными, бездушными, ультимативными. Саня почувствовал, как волна жгучей ярости подкатила к горлу. Он хотел сорвать эту бумажку, размазать её по стеклу. Но он только сильнее вцепился в руль.

В кармане куртки снова загудело. Вибрация телефона отозвалась в рёбрах, как удар током. Он знал, кто звонит. Он представил себе её лицо, залитое слезами и дождём. Он не мог ответить. Слова закончились там, у трещины на потолке. Остался только этот гулкий, физический страх. Звонок стих. Затем раздался вновь. Он достал телефон. «Любимая» — высветилось на дисплее. Он смотрел на фото. Капли дождя сползали по экрану, и, казалось Аня осуждающе склонила голову.

«Ответить?» — он замер, уставившись на фото.

Вызов окончился. Он продолжал смотреть на потухший экран. Краем глаза заметил взгляд из машины слева. В метре от него. Женщина лет пятидесяти с печальными глазами смотрела на него и словно говорила.: Позвони ей, дурачок.

Он отвернулся, сунул телефон в куртку. На левом виске ощущая взгляд женщины из авто. Не осуждающий. Полный печали.

Ему нужно было исчезнуть. Позарез.

Его взгляд, дикий, метущийся, как у загнанного зверя, пополз по стенам. Реклама, глухие ворота, забор. И вот — справа, почти незаметный проём. Не улица, даже не переулок. Проулок. Щель между двумя домами, узкая, как разрыв в реальности. Асфальт в нём был разбит, и из-под него проглядывал старый, замшелый булыжник. В глубине — кромешная тьма, лишь в самом конце мерцал тусклый отсвет какого-то другого двора, другого фонаря.

Без раздумий, почти на автомате, Саня вывернул руль и рванул в эту тесноту проулка, на ходу сбивая рычаг коробки передач. Мопед прыгнул на «лежачем полицейском». Брызги из-под колёс ударили в стены.

Стены… Они, казалось, здесь были почти вплотную, шершавые, из жёлтого питерского кирпича, покрытого толстым слоем граффити, поверх него, поверх объявлений «сниму/продам». Мелькали силуэты, имена, крики чужой боли или радости, превращённые в краску. И вот — справа, на высоте его головы, на мокрой от дождя поверхности, проступил он.

Сначала он увидел глаза. Огромные, чёрные, наивные и пугающие. Потом — улыбку. Нет, не улыбку. Плач. Это был гигантский смайлик, но не весёлый, а плачущий. Слёзы из его круглых глаз стекали синими потёками, смешиваясь с настоящим дождём. А ниже, корявым, будто выцарапанным гвоздём шрифтом, стояли слова. Не просто слова — строчки, от которых у него, выросшего на этом, сжалось всё внутри:

«СЛЕДИ ЗА СОБОЙ. БУДЬ ОСТОРОЖЕН».

Он проехал мимо. Слова на миг запечатались на сетчатке, как ожог. Он не стал вчитываться. Его мозг уже отказывался обрабатывать знаки, предупреждения, символы. Единственная мысль, тупая и настойчивая: проехать насквозь. Вырваться из этой трубы. Попасть в тот двор, а из него — на другую улицу, где, может быть, не будет этой пробки, этого звонка, этой наклейки, этого печального взгляда.

Он прибавил газу. Мопед, рыча, понёс его в конец проулка, к свету, который внезапно показался ему убежищем.

Саня осторожно выкатился из тесноты проулка в небольшой замкнутый двор и остановился. Не двор даже, а колодец. Типичный питерский: асфальт, посечённый ледяными дождями, четыре глухие стены окон с редкими горящими квадратами, ржавая детская горка-ракета и пара облупленных качелей. Справа — контейнеры для мусора, от которых тянуло кислым запахом гниющих овощей. В центре, под чахлой, полуголой берёзкой — бетонный столик и две скамейки. Игральная поверхность стола была расчерчена на чёрно-белые квадраты.

Саня выключил мотор. Тишина, наступившая после треска двигателя, была оглушительной. Его слух, отвыкший, заполнился звуками: тихий шелест дождя, капание воды с крыши, и… тихий, мерный стук.

За столом сидел старик.

Он не просто сидел — он был неотделим от этого места, как коряга от берега. В помятой кепке, в пальто, выцветшем до неопределённого серо-болотного цвета. Перед ним — шахматная доска. Фигур не было видно, только его крупные, узловатые руки лежали по краям доски, неподвижно. И он играл. Сам с собой. Его левая рука медленно, с раздумьем, передвигала белую фигуру. Правая, после паузы, отвечала ходом чёрных. Стук деревянного основания фигуры о бетонную доску был сухим, чётким, как стук маятника.

Саня выдохнул. Двор. Обычный двор. Проехать и всё. Он завёл мопед, решив объехать по периметру, к противоположному проулку, который должен был вести на следующую улицу. Его взгляд скользнул по скамейкам у стен дома.

И тут что-то щёлкнуло в его сознании.

На скамейках сидели люди. Неподвижные, как памятники. Мужчина в странном, длинном пальто и шляпе-котелке, с тростью между колен. Он не смотрел по сторонам, а лишь нервно, с одинаковым интервалом, протирал уже и без того чистые очки платком. Женщина в цветастом платке и ватнике, с лицом, осунувшимся от голода, сжимала в руках пустой ситцевый узелок. На качелях сидел то ли мальчик, то ли девочка. А на другой скамейке… парень в трениках и кожанке, с бритой головой, напряжённо раскачивал ногой, его взгляд был пуст и устремлён куда-то внутрь себя. И ещё фигуры. Сжавшиеся. То ли от холода, то ли от ожидания.

Одежда… На них была одежда из разных эпох. Как будто они сошли со страниц учебника истории или с ленты старого фильма.

«Съёмки, что ли?» — мелькнула у Сани идиотская, отчаянная мысль. Он прибавил газу, стараясь не смотреть на них. Ему было не до них.

Мопед проскрежетал по асфальту, объехал вокруг одинокого, голого деревца, прикованного цепью к земле, и рванул в проулок напротив. Тот был чуть шире. На его стене, слева, кто-то яркой розовой краской вывел очередной смайлик. Но этот — улыбался. Оскаливался широкой, неестественной ухмылкой. И под ним: «ДОБРОЕ УТРО, ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ!».

Фраза ударила по нервам. Он проскочил под ней, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Проулок был длинее предыдущего. Впереди — «лежачий полицейский», за ним свет другого двора. Саня сбросил скорость, проехал «лежачего полицейского», и уперся взглядом в правую стену в конце длинного проулка.

На него смотрел огромный плачущий смайлик. А под ним, словно нацарапано гвоздём, виднелась надпись.

«СЛЕДИ ЗА СОБОЙ. БУДЬ ОСТОРОЖЕН».

Сердце ёкнуло и замерло. Он проехал вперёд, мимо плачущей рожицы, и спиной ощутил как этот смайлик выжигает его своим взглядом. Он выкатился во двор.

Та же асфальтовая площадка. Та же ржавая горка. Те же контейнеры. Посередине — стол. За столом — старик. Стук фигур. Тук. Тук.

Саня резко затормозил, едва не слетев с мопеда. Он обвёл двор недоумённым взглядом. Скамейки стояли там же, как и в дворе, откуда он только что выехал. На них сидели… те же люди. В той же странной, старой одежде. Мужчина в котелке всё так же протирал очки. Женщина в платке сжимала узелок. Парень в спортивных штанах и кожанке раскачивал ногой с той же частотой. На ржавых качелях, замер мальчик лет восьми. Матрос в старой форме, угрюмо смотрел на асфальт.

«Не может быть. Это другой двор. Похожий. Просто похожий!»

Он разогнал мопед, коленкой задел брезентовый чехол на сиденье, и рванул вперёд, в следующий проулок. Подъезжая к нему, он заметил огромный улыбающийся смайлик, и огромную надпись под ним:

«ДОБРОЕ УТРО, ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ!».

Пронёсся мимо неё, снова перескочил «лежачего полицейского» и вылетел…

Свет фар выхватил из темноты кирпичную стену. И на ней — плачущий смайлик. «СЛЕДИ ЗА СОБОЙ. БУДЬ ОСТОРОЖЕН». Он опять был тут. В том же самом проулке, в который он въехал в самом начале.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу. Саня дал полный газ. Мопед взвыл, помчавшись вперёд, к тому двору, который он уже видел дважды. Он влетел в него, даже не сбрасывая скорости, пронёсся мимо стола, и, не останавливаясь, врезался в противоположный проулок. Тот, что с улыбающимся смайликом.

Он мчался, неистово вглядываясь в конец тоннеля, надеясь увидеть хоть что-то иное — проезжую часть, свет фонаря, знак улицы. Впереди был свет. Он нёсся к нему, как к спасательному люку.

И выкатился. На пятачок асфальта. К ржавой горке. К столу. К старику. Тук. Тук.

Саня заглушил мотор. Тишина навалилась на него всей своей тяжестью, прерываемая только стуком фигур и тихим шуршанием дождя. Он медленно, словно окостенев, повернул голову.

На скамейке сидела женщина в платке. Она подняла на него глаза. И в этих глазах не было ни вопроса, ни удивления. Только бездонная, привычная тоска. Она смотрела на него так, будто уже видела его здесь сотни раз. Будто знала, что он вернётся.

Он огляделся по-настоящему, впитывая детали, которые пропустил в панике. Тени. Тени от фонаря падали странно. Тень мужчины в котелке не просто сидела — она ритуально, раз за разом, подносила к лицу невидимые очки. Тень парня в кожанке дёргалась в одном и том же ритме. Они были не отражением, а самостоятельными петлями, застрявшими жестами.

А на стене за стариком, Саня заметил надписи. Небольшие, как записи. «Не знал, что сказать». «Боялся». «Подумал, что будет завтра». «Не решился».

Саня осторожно, словно на лёд, слез с мопеда. Его ноги подкосились, и он прислонился к холодному боку своего «коня». Он больше не пытался уехать. Он смотрел. На старика. На его доску. На фигуры. Они были необычные. Это были не стандартные шахматы. Вместо чёрного короля лежал какой-то корень. Вместо белого ферзя — брошь. Среди фигур мелькали какие-то безделушки: жетон, странный ключ, флакон из-под духов.

И, на краю доски, на стороне белых, лежала одинокая фигурка. Простой, потёртый дверной ключ. Саня сразу узнал его по самодельному брелку. Его ключ. От съёмной квартиры. Саня на автомате пощупал карман джинс.

«Пусто. Наверное, выронил, пока по двору катался.»

Старик, наконец, поднял голову. Его глаза были цвета мутного янтаря, в них не было ни злобы, ни интереса. Только усталость..

— Ну что, — сказал старик. Его голос был скрипучим, как ржавая петля. — Будешь играть? Или поездишь ещё? Здесь многие любят покататься, побегать, покричать поначалу.

Саня попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

Старик отвернул голову и кивнул на доску.

— Ходи. — низким, скрипучим, как поворот ключа в давно не открывавшемся замке сказал он..

Это было не приглашение. Это была констатация. Как «дождь идёт» или «ночь наступила».

Саня посмотрел на доску. На аккуратно расставленные на ней мелкие предметы. Пуговица. Сломанная зажигалка. Детская машинка. Жетон. Кусочек хлеба, окаменевший от времени. И в начале, на клетке «Е1», было пусто.

— Я… я не хочу играть, — выдавил Саня. — Мне нужно… выйти. Где выход?

Старик медленно поднял на него взгляд. Глаза были цвета мокрого асфальта, абсолютно плоские, без мысли, без интереса.

— Выход — ход, — произнёс он. — Не хочешь ходить — остаёшься. Как они.

Он неопределённо кивнул в сторону скамеек. Саня обернулся. Женщина в платке наконец подняла голову. Её лицо было не лицом, а трещиной, заполненной тьмой. Из той тьмы на него смотрела бездонная, тихая скорбь. Мужчина перестал поправлять манжеты. Он замер, уставившись на его не завязанные шнурки. Взгляд был голодным, липким.

Это было невыносимо. Саня отшатнулся к мопеду, запрыгнул, с диким рычанием завёл его и, не разбирая дороги, помчался к переулку впереди. К ухмыляющемуся смайлику. Он мчался, давя на газ до упора, стены мелькали пятнами граффити. Он проехал лыбящийся смайлик — и выкатил во двор со стариком, играющим в шахматы. Саня сжал зубы и проехал двор, вкатился в переулок, старался не смотреть на огромные смайлики и… опять приехал во двор.

Старик сидел, как сидел. На столе всё так же лежал его ключ.

Саня заглушил двигатель. Он больше не мог. Он сидел на мопеде, дрожа всем телом, и смотрел, как капли дождя падают на шахматную доску, на его ключ. Мысли отскакивали от стен и не хотели складываться в объяснения.

«Это ловушка. Геометрическая, абсолютная. Обман зрения. И только.» — успокаивал он себя.

«Игра — не предложение. Это правило местности. Как гравитация.»

Так легче стало воспринимать происходящее.

Он медленно подошёл к столу и опустился на противоположную скамейку. Дерево было ледяным и влажным.

— Что будет, если я проиграю? — спросил он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным.

Старик, не меняя выражения, перевёл взгляд с доски на него. В его плоских глазах что-то мелькнуло. Не сочувствие. Скорее, узнавание. Как будто он видел эту сцену в тысячный, в миллионный раз.

— Память. Начнёшь терять, — просто сказал он. — Сначала мелкую. Потом — покрупнее. Пока не забудешь, зачем тебе нужен выход. А потом и себя забудешь. Останешься тут. Сидеть. Смотреть. Ждать хода, который никогда не случится. Или того, кто сделает ход за тебя.

Он ткнул пальцем с обломанным ногтем в сторону ключа.

— Это Король… Твой...

Саня взглянул на ключ. На брелок в виде жетона за проезд. На царапину на дужке. Это была вся его жизнь, сведённая к куску металла. Арендованная. Временная. И теперь ставка в игре, правил которой он не знал.

Старик согнулся, протянул руку, взял ключ, посмотрел на доску, усеянную чужими вещами, и поставил ключ на «E1». Там, где должен стоять король белых в начале игры.

— Береги его, — проскрипел старик, и в его голосе не было ни заботы, ни угрозы. Была лишь констатация факта.

Потом он откинулся назад, разогнул спину с тихим хрустом, и закрыл глаза. Глубоко, медленно вдохнул. А на его выдохе небо над двором просветлело, нудный дождик моментально перестал моросить. Тишина, наступившая после вечного шелеста, была неожиданной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное бешеное сердцебиение.

Старик открыл глаза. Они были по-прежнему плоскими, цвета мокрого асфальта. Он уставился на Саню.

— Ходи.

Саня не знал, куда «ходить». Он посмотрел на доску, усеянную вещами-фигурами, и на свой ключ на «E1».

— Я… я не понимаю правил, — выдавил он. Голос звучал слабо, по-детски беспомощно. — Это не шахматы… Это… случайные вещи.

— Значит, мой ход. — ответил старик.

Он просто склонился вперёд, его тень накрыла половину доски. Протянул руку и передвинул пуговицу с клетки B8 на C6. Она была чёрной, с обломанной ножкой.

— Конь, — пояснил он монотонно, как диктор, объявляющий остановку.

Затем он откинулся назад и с неожиданной, грубой силой опустил правую руку ладонью на стол. Удар был негромким, но плотным, словно печать. Весь двор вздрогнул от этого звука. Вздрогнули тени на стенах. Вздрогнули фигурки на доске. Вздрогнул Саня, почувствовав, как вибрация проходит через землю в его позвоночник.

Игра началась. И первый ход уже был сделан. Против него.