Бескрылая

Я родилась не такой, как все: я родилась бескрылой.

Если моя старшая сестра появилась на свет, как это обычно бывает, за трое суток, то я — всего за шестнадцать часов. Как потом рассказывала мне мама, «быстро и просто». Мне казалось, что и шестнадцать часов — срок приличный, но хово обычно так не разрешались. Наверное, уже за это можно было благодарить святую Ардану, но нет.

Сначала, рассказывала мама, в шатре Главы долго висела тишина. А потом повитухины девчонки-подручные зашептались и заволновались так, что по матерчатым стенам поползли тени.

— Жив? Ребенок жив? — только и спросила тогда мама.

Крик новорожденного раздался не сразу, но в шатре бормотали не поэтому. Повитуха шлепнула перепачканного новорожденного маме на грудь, чтобы та посмотрела сама, и процедила:

— Бескрылая.

Наскоро обмыв руки из кувшина, она ушла. Хватило и того, что повитуха прикасалась к проклятому младенцу. А что будет теперь? Ладно, если новорожденная просто умрет быстрее, чем успеет вырасти. Но еще ведь говорили и другое.

Где один бескрылый, там из них целое поветрие…

— Бескрылая, — повторяла мама, оглаживая мою голую спинку, и ее собственные крылья дрожали на влажной, смятой постели.

Такого она не ожидала. Но ей было все равно — так она мне говорила потом. Только вот ее роды закончились молвой по всей деревне, а Глава, мой отец, еще целую луну ходил, опустив глаза к земле. Как будто это была его вина, и он просто недостаточно молился за свою жену и новую дочь.

Конечно, это была полная чушь, потому что более религиозного человека, чем мой отец, невозможно было найти ни в Цире, ни за его пределами. Все часы, не занятые охотой или советами, отец проводил в шатре у святого источника. Ледяная вода, бившая из-под земли, отмечала место силы и благословения Арданы, и свечи для прихожан здесь горели круглые сутки; на алтаре всегда лежали подношения, от редкого сквозняка звякали пучки речных раковин с перьями, пахло медовым воском и бормотали старые сестры Арданы — вдовы и пустые девы, которые заботились о святом месте. Я этот шатер скоро выучила как свои пять пальцев. Отец таскал меня сюда с собой бесконечно: надеялся меня все же отмолить.

Во-первых, отец не хотел моей ранней смерти — а до совершеннолетия дотягивали лишь редкие бескрылые. Во-вторых, нужно было упросить Ардану не посылать в Цир новых бескрылых. Одной достаточно, святая. Спасибо тебе, больше не надо.

Но полагался отец не только на молитвы.

— У нее есть крылья. Просто они не прорезались. Такое бывает, — кивал лекарь Хелем.

Уложив меня на смотровую кушетку, он прощупывал мне спину между лопатками.

— Вот, смотрите, Глава. Рисунок подтверждает. Обратите внимание на костную структуру...

Он проглаживал, мял и высвечивал, а я лежала, сжав зубы, и просила Ардану, чтобы все это поскорее закончилось. Мои молитвы работали плохо, но, возможно, проблема была в том, что ни в каких святых я просто не верила.

После таких осмотров в нашем семейном шатре всегда бывало неспокойно. Сначала за ширмой, которая отделяла детский уголок, звучал только голос мамы:

— …сходишь с ума. Да какая же разница, есть у нее крылья или нет? У нее будет прекрасная, долгая жизнь… А другие? Какие другие? Это же суеверия, Серрен! Вот Бринна разрешится, увидишь. Не сегодня-завтра родит. И крылатого, поспорить готова!

Зарывшись в шкуры на своей постели, я просила сестру закрыть мне уши. Зури перебиралась ко мне и закрывала, но то ли держала плохо, то ли такую вещь, как семейную ссору, заглушить было сложно.

Бринну, о которой говорила мама, я видела пару раз на улицах. Я знала ее плохо, эту невысокую женщину с тонкими птичьими руками — в деревне она показывалась нечасто. Она была женой немого кузнеца и вместе с ним тоже всегда держалась незаметно. Но теперь на нее, кажется, затаив дыхание, обратил взгляды весь Цир. Впрочем, ненадолго: она все-таки разрешилась крылатым, и волнение стихло.

Но отцу этого не хватило.

Тогда лекарь Хелем предложил посмотреть меня через хасов медицинский аппарат. Шатры Цира стояли на руинах того, что называли «Центром №0089», и вывеску, ржавую и потрескавшуюся, все еще хранили в полузаваленных подземных комнатах вместе с хасовыми устройствами разной сохранности.

Для работы того аппарата пришлось запустить устройство, которое долго грохотало и источало вонь, прежде чем выдать хоть немного энергии. Мне сложно было не крутиться — я была совсем еще малышкой, но лекарь все-таки упросил меня замереть на кособоком стуле перед пожелтевшей, как старые зубы, пластиковой стеной. Я помню, как долго тянулись эти секунды, и как хотелось мне погладить этот шершавый материал хасов, пластик. Его почти не было в Цире, разве что в шатре у лекаря и в совете деревни, и он меня завораживал, непохожий ни на металл, ни на дерево, ни на камень. Одна мысль удержала меня от того, чтобы потрогать ту пластиковую стенку. Аппарат когда-то принадлежал хасам, и мне казалось, что, прикоснувшись к их вещи здесь, в их старых полуразрушенных подвалах, я и сама могу окончательно обратиться в хаса. Внешне я и так походила именно на них. Так, может, от бескрылой до хаса меня отделяла какая-то вот такая неосмотрительность?

Конечно, я уже тогда знала, что последний из хасов умер в Чуме еще сто пятьдесят лет назад, а от крылатых не могло рождаться хасов. Мама объясняла мне, что мы были разными видами: как летучие мыши и обычные.

И еще меньше, чем бескрылой летучей мышью, мне не хотелось быть мышью обычной.

Уже наверху, в своем лекарском шатре, мастер Хелем показал отцу черный листок:

— Вот, смотрите, Глава.

На листке, поднятом против света, рисовался белый контур. Две зеркально отображенные друг об друга дуги, сплющенные, уродливые, зачаточные кости где-то в слоях тканей. Крылья, которые так и не решились прорезаться.

— Они у нее есть. Она не проклята.

Я смотрела на снимок из-за плеча отца, и мне было тяжело вдохнуть. Хасов аппарат подтверждал, что обычной мышью я не была. Но… И крылатой летучей мышью это меня не делало. Ведь если мои крылья можно увидеть только через аппарат, то какая разница?

— Они просто не распустились. — добавил лекарь. — Как роза из бутона. Понимаете?

— Из бутона… — фыркнул тогда отец. — И что, распустится этот бутон, а, Хелем?

— Нет, Глава, не распустится. Ткани не развились. Но вам достаточно знать, что они были. Они есть. Просто не такие, как у других.

— Неполноценные.

— Лучше уж неполноценные, чем никакие. Ей ничего не грозит, Глава. Она проживет обычную, долгую жизнь.

Мне не понравилось слово «обычная», но слово «долгая» звучало неплохо. Возможно, все-таки был толк в том, что не увидеть невооруженным глазом: похоже, эти нераспущенные крылья все-таки опровергали те страхи, которые бродили слухами по деревне. Отца эти уговоры тоже немного убедили, и на время он успокоился.

Снимок, как подтверждение того, что я не проклята, а всего лишь неполноценна, перекочевал ко мне. Я смотрела на свои крылья хотя бы там, на изображении черно-белых теней, и могла представить себе совсем другую жизнь.

Потому что как бы я себя ни уговаривала — я не «простая мышь», внутри меня есть то, что защитит меня от преждевременной смерти или вреду всей деревне — моя жизнь мне не нравилась.

Риса, мамина служанка, предлагала делать для меня платья с накладками или хотя бы пришивать к плечам объемные украшения. Но хуже отсутствия крыльев — только ложь. Фальшивки не могли ни поднимать в воздух, ни хотя бы просто шевелиться, а украшения только привлекали бы ко мне больше внимания.

И когда другие девочки хвастались очередными обновками — расшитыми футлярами из ярких тканей — я сидела в стороне и молчала. Меня одевали не в грубое сукно, а мягкий выбеленный лен, но за спиной у меня было пусто.

— Калека увечная, — болтали они.

Негромко, конечно. Так, чтобы я не слышала. Но я слышала.

Тогда я подходила к большому мутному зеркалу в углу нашего семейного шатра за сундуками и долго себя рассматривала. То, что у меня не было крыльев, делало меня мельче других. Но руки, ноги, тело и лицо у меня казались совершенно обычными. У меня были некрупные, но аккуратные черты лица, бледно-голубые глаза и длинные светлые волосы, которые мамина служанка все заплетала, а я — расплетала. Девушки Цира любили сложные косы, и мне хотелось отличаться.

Без крыльев мне нужно было увидеть в себе хоть что-то.

Как-то вечером из-за ширмы в нашем шатре донеслось бормотание отца:

— Все-таки не верю я. Крылья должны быть видны. А что там у нее внутри… Может, это и не важно.

В такое время свечи уже задули, и только отблески охранных костров плясали на коврах перед полой шатра, откинутой для свежести.

— Все не успокоишься? — ответила мама. — Все тебе мало. Уже и Хелем для тебя расстарался, и у Бринны растет здоровая девчонка…

— Других не было. Ни одного нового дитя. За все эти годы, во всей деревне!

Тогда я в этом понимала немного, но на улицах правда болтали, что женщины в последнее время «разленились» и «ничего не несли» — как будто приплод был ведрами воды, и носить его регулярно было не только необходимо, но и не составляло особого труда.

— Ну не было. А куда деревне новые рты?

— Да хоть бы один…

— А потом еще и еще. Я же говорю: тебе все мало.

— Да хоть бы одного ребеночка, чтобы наверняка…

— Не у меня ли ты спрашиваешь этого… «ребеночка»?

— Неважно, у кого! Я должен знать, легло на нас проклятие или нет…

— Да нет же никаких проклятий, неужели ты не понимаешь, что это чушь?

— Чушь? А что, если оно уже действует?..

— Ничего не действует. Просто твои святые так распорядились. Не годится тебе такой аргумент? Лучше спросил бы про свою дочь. Про одну или про вторую. У тебя их две, помнишь? Вот на старшую, например, ты вообще не смотришь.

— На Зури? А должен?

— Не знаю. Для разнообразия. Иногда мне кажется, ты совсем ее забросил.

— Я говорю тебе о проклятии, а ты…

Я услышала, как отец фыркнул, и тихо глянула со своей постели на Зури. Та не смотрела ни за ширму, ни на меня, а куда-то в сторону.

Моя сестра родилась от первой жены отца, но свою мать она никогда не знала — та умерла в родах. Никто, кажется, уже не помнил ту женщину, и иногда, со всей этой суетой вокруг моей бескрылости, мне казалось, что забывают и про Зури. Конечно, служанка одевала сестру в те же тонкие ткани, что и меня, а еще у Зури были те самые расшитые футляры с бусинами, о которых я могла только мечтать. Но сейчас я тихонько переползла со своей постели к сестре и обняла ее через одеяло. Я понадеялась, что мое объятие вместо отцовского тоже сгодится.

— Она хоть, слава твоим святым, крылатая. Помнишь об этом? — продолжала тихо за ширмой мама. — Или, если уж ты так одержим своим проклятием… Может, спросил бы у Теи разок, как у нее дела?

— А что с Теей? Она здорова?

В голосе отца вроде бы прозвучала тревога, но я даже тогда, будучи совсем маленькой, запросто поняла: тревога была не за меня.

— Она-то здорова. Но ты мог бы и спросить. Просто так, по-человечески. «Как ты, Тея? Как у тебя дела?»

Последняя фраза, видно, выбила из терпения отца последний гвоздь, и он взорвался:

— «Как ты?» «По-человечески»? Ты правда считаешь, что у меня на это есть время? После всего, что я тебе рассказал… Ты предлагаешь мне идти и трепать языком с ребенком? Да как у нее вообще могут быть дела? Как у всех, Нала. Если она не больна и не голодает, а нашу деревню еще не сожрало проклятие, то у нее, Нала, все распрекрасно. У нее, Нала, дела как у всех.

Отец метнулся прочь, бормоча себе под нос, а я только молча сглотнула комок в горле. «Как у всех» у меня точно дела не были.

Я не могла ходить на Сосновую скалу, откуда парни с девчонками, шутя и толкаясь, падали и взмывали, распахнув свои роскошные сильные крылья, тесно обтянутые кожей варров. «Не только скрывает наготу, но и прекрасно сохраняет полетные свойства», — так, кажется, расхваливали рулоны этой кожи на ярмарках. Я, конечно, об этом только слышала, и мне она была ни к чему. Но наблюдать за тем, как другие пропитывают свои полетные футляры маслами, как любовно разглаживают, а потом пробуют в полете, было больно.

Не могла я и летать на патрули и охотничьи вылазки. Девчонок, конечно, на эти задания предпочитали не брать — якобы у них не такие выносливые крылья, но для меня это звучало как слабое утешение. Я бы полетела. Я бы добилась, чтобы меня взяли. Выносливость — дело практики. И вместо того, чтобы любоваться парнями, которые соревновались, у кого размах крыльев больше, я бы любовалась собой.

Не могла я даже собирать ягоды — а это было любимым увеселением девушек, когда позволяла погода и пока не объявляли какого-нибудь очередного деревенского праздника или ярмарки в долине. В местном лесу почти ничего не росло, и летали обычно на ту сторону озера. А пока летали, легко и просто завязывалась дружба. Наверное, поэтому у меня кроме сестры никогда подруг не было.

Но самым ужасным казалось даже не это. Да, без крыльев я знала только землю и не могла подниматься в воздух. Да, я чувствовала себя покалеченной уткой, которая только и могла, что наблюдать за сородичами в небе. Да, у меня была особенность, и я могла позволить себе куда меньше, чем остальные. Но в конечном счете выходило кое-что еще крупнее. Я была лишена и свободы, и безопасности.

Когда я просила отца отпустить меня за периметр — хотя бы просто прогуляться по лесу, — он вникал в мою просьбу не сразу. А когда все же вникал, то начинал бормотать про бурелом, овраги, мох и бесконечные ели, между которыми нет ни одной тропы, а потом напоминал:

— У тебя нет крыльев, Тея. Ты добыча легче легкого. Любой хищник, любой недоброжелатель... Это опасно, Тея.

Наверное, отец считал, что в пищевой цепочке среди обитателей леса я стояла примерно на том же уровне, что и какая-нибудь гусеница. От этой мысли сдавливало горло, и казалось, что на самом деле я даже не гусеница, а просто ком грязи.

…И так было, пока в нашу деревню не явился мой дядя.