Бесплатная консультация

— ...и они, реально думают, шо мы типа овцы в этом загоне. Я ща тебе объясню схему, от которой твой дофамин в узел завяжется, — голос Кирюхи, моего, так сказать, соратника по сегодняшнему астральному трипу, доносится откуда-то слева, но звук плывёт, будто сквозь толщу воды в Патрике, хотя сам пруд, сука, даже не пахнет водой, а пахнет шавермой из круглосутки и чьей-то несбывшейся мечтой стать рэп-звездой.

Я, Санчос, Александр ежели по паспорту, н#х этот паспорт сдался, ща чувствую, как моя собственная черепная коробка становится прозрачной. Весна, вечер вторника. Зрачищи — два блюдца с чёрной дырой посередине, затягивают в себя остатки уходящего дня и неоновую вывеску кальянной «Дым над водой». Я тру заусенец на большом пальце, отрываю его с мясом, чувствую влажную соль крови и этот жесткий привкус никотинового пластыря, который я пытаюсь переклеить с левого плеча на правое, чтоб уравновесить колебания вселенской несправедливости.

Кирюха замолкает, ждёт реакции. У него под ногтями грязь всея Руси, и он жуёт жвачку с такой сосредоточенной злобой, будто перемалывает челюстями акции Газпрома.

— Слышь, Кир, — мой язык ворочается как варёная колбаса во рту, пересохло так, шо можно спичку об нёбо чиркать, — ты про невроз ща начал или про шо? Я просто, синхронизирую потоки. Ты ж понимаешь, шо эта вся хрень с мемами про «зашквар» и «краш» — это ж нихера не случайно. Это их, — я делаю неопределённый жест рукой в сторону невидимых куполов на Остоженке, — инструмент номер раз. Психология, мать её за ногу.

Мой взгляд падает на девушку в бежевом пальто оверсайз и с айфоном, приклеенным к ладони. Она смотрит в экран, а не на пруд, где утки, кажись, сдохли ещё в начале двухтысячных и теперь плавают в виде голограмм, поддерживаемых Департаментом благоустройства. Её лицо — маска вежливого отвращения. У неё невроз номер 46 по классификации моего левого мизинца. Страх того, что жизнь пройдёт, а она так и не выложит сториз с этим е#учим прудом. И вина, конечно. Вина за то, что кофе из «Старбакса», который теперь «Старс», на вкус как разведённая сигаретная пепельница, а стоит как пол-литра нормального боярышника, который, б#я, тоже уже не продают.

— Гляди, — я с силой давлю на глазное яблоко сквозь веко, и мир на секунду превращается в калейдоскоп из кровавых сосисок и геометрических фигур, сжигаемых собственным стыдом. — Манипуляторы, ну эти, кукловоды в дорогих костюмах, они чё делают? Они давят на три точки. Три, Кирюх. Как углы в треугольнике, который тебе на шею накидывают.

Я начинаю загибать грязные пальцы. Ноготь на мизинце сломан и цепляется за ткань моих зауженных дистресс-джинс, купленных в секонде за три сотни.

— Первое. Невроз. Самая хитрая ##йня. И я ща не про тётю Клару из пятого подъезда, которая с веником разговаривает. Я про нас с тобой, Кирюх. Про невротическую зависимость. Мы ж подсели на это дерьмо, как младенцы на соску. Ты вот когда в последний раз свой телефон в руке не держал дольше пяти минут, а? У тебя же палец сам собой делает этот жест, — я изображаю скроллинг ленты, и у меня начинает дрожать кисть, не поймёшь, от ломки или от вчерашнего пойла в баре «Сюр». — Им не нужны больные на голову. Им нужны те, кто в пограничном состоянии. Ну, знаешь, когда вроде и крыша не едет, но трубы уже так вибрируют, шо слышно соседей сверху. Атака направлена на то, шоб ты сам себе диагноз поставил, но вместо врача пошёл в «Пятёрочку» за скидочным пивом и новым чувством вины.

По аллее идёт мужик с собакой. Собака — корги, жирная, с печальными глазами человека, который вложил все сбережения в крипту. Мужик в наушниках, слушает какой-то подкаст про «успешный успех» на скорости 2х. Он не видит собаку. Он не видит небо. Он видит только бесконечный бег по дорожке стадиона «Лужники» своего сознания, где финиша нет, а есть только новые круги ада и продажа мерча с логотипом «Москва 24/7».

— И симптоматика у этого невроза, — продолжаю я, чувствуя, как в носоглотке рождается комок из пыли, пыльцы и разбитых надежд, — она ж такая… уютная, #ля. Ты чувствуешь тревогу, а тебе говорят: «Чувак, да ты просто выспись и сходи в зал». Ты пытаешься, у тебя не получается, и вот ты уже виноват. А вина, Санёк, это их валюта. Твёрдая, обеспеченная золотым запасом твоего подавленного гнева.

В кармане моей джинсовки, той самой, с нашивкой «по#уй» кириллицей, вибрирует пустота. Телефон сел ещё час назад, но фантомная вибрация — часть программы. Я помню про чемодан. Эта мысль всплывает в потоке сознания, как жирный, блестящий от мазута буй, выброшенный волной на берег моего восприятия.

Чемодан. Тот самый, из бака за клубом «Ровесник». Я увидел его, когда блевал в бак. Чёрный, такой, знаешь, не новый чемодан, но и не старый, как будто его купили специально для фильма про передел собственности в девяностые. Замок щёлкнул легко, а внутри… Внутри были не брикеты с белым порошком, не пистолет Макарова с глушителем и не расчленёнка, как подсказывала моя воспалённая вписками фантазия. Внутри были деньги. Много денег. Аккуратные такие пачки в банковской упаковке. Много штук наверное. А может и больше. Рублёвые, пятысячные. Я захлопнул его и зачем-то потащил с собой, как бездомный котёнка, которого, б##дь, даже покормить нечем.

И шо? Где он? Я судорожно пытаюсь восстановить цепочку событий, но в моей голове вместо хронологии — мозаика из обрывков. Метро. «Маяковская». Я сидел на лавке в переходе, слушал, как бабулька играет на скрипке «Подмосковные вечера», и пытался понять, шо я чувствую: страх или облегчение? Рядом стоял чемодан. Я помню, как поставил его между ног, чтоб не сп##дили. А потом… Потом пришло оно. Просветление. Я понял, шо эти деньги — это тоже ловушка. Самая гнусная из всех. Схема быстрого обогащения, доведённая до абсурда. Тебе просто дают мешок бабла, и ты думаешь, шо выиграл в лотерею. А на самом деле ты проиграл всё. Потому что теперь ты будешь бояться. Бояться, что тебя найдут. Бояться, что деньги фальшивые. Бояться, что их отнимут. И чувствовать вину. Вину за то, что ты теперь не такой, как все эти ублюдки в вагоне, которые едут с работы на диван.

И я встал. И ушёл. Без чемодана. Оставил его там, у ног бабульки со скрипкой, как подношение богу бессмысленности.

— Второе, б##, — я возвращаюсь к Кирюхе, который смотрит на меня с видом человека, который тоже что-то принял, но не понял что, и теперь пытается понять. — Чувство вины. Самая тонкая настройка. Тебе говорят: «Ты живёшь в великой стране, вокруг столько возможностей, ты просто ленивая жопа». И ты веришь. Ты же не будешь спорить с телевизором, который срет тебя в голову с самого детства, и у каждого стоит как икона в красном углу. Ты смотришь на этих, с Патриков, у них кроссовки за сто косых, а у тебя подтекают, и ты думаешь: «#ля, я чё, хуже? Я ж тоже могу схемы мутить, крипту, чё там ща в тренде? Нейросети?» И начинаешь мутить. Берёшь микрозайм под триста процентов, чтоб купить себе место в инфобизнесе у какого-то ##есоса, который сам нищеброд, но у него в инсте арендованный «Майбах». Ты виноват в том, что ты бедный. Виноват в том, что ты в депрессии. Виноват в том, что ###на, санкции и яйца по стопяттдесят рублей за десяток. Ты сам выбрал этот пи#дец, потому что неправильно думал. А невроз от этого чувства вины — он тебя просто парализует. Ты как жук, которого пришпилили булавкой к картонке под названием «план по спасению нации».

Я срываюсь на крик, но мой крик тонет в рёве мотора какого-то обвешанного тонировкой «Гелика», который пытается припарковаться на газоне, потому что по-другому, ##ка, не ездят. Выходит девица с губами-пельменями и парень с бородой лесоруба, но в рубашке поло от Гуччи. Типичные резиденты этого грёбаного Диснейленда для взрослых дебилов.

— И третье, — я уже почти шепчу, уставившись на свои руки, на которых видны вены, синие и пульсирующие, как реки на карте метро. — Страх. Это то, ради чего всё затевается. Страх остаться без работы. Страх, что тебя посадят за репост. Страх, что сосед стукнет. Страх, что заберут на эту ебучую #ВО и вернут в цинке. Страх, что прочитают твои мысли, пока ты стоишь в очереди за просрочкой во «ВкусВилле». Страх делает нас предсказуемыми. Мы же зверьки, Кирюх. Перепуганные зверьки в лабиринте, где стены пахнут мочой и жареным луком, а на выходе маячит не свобода, а отдел кадров Газпрома. И когда ты боишься, ты перестаёшь думать. Ты начинаешь просто выполнять ритуалы. Утром встал, плюнул на гимн, пошёл в офис, отработал говно в говно, вечером пришёл домой, выпил, посмотрел, как Зеленский просит денег, а наш верховный ведёт беседы с олигархами, и лёг спать, чтоб завтра проснуться и снова бояться. Это идеальная матрица, Сань. Никаких тебе Джорданов Питерсонов не надо. Всё на инстинктах.

Меня резко накрывает волна блаженного по##изма. Я вспоминаю, как ехал в метро. Толпа. Все смотрят в телефоны, у всех этот взгляд, замутнённый неврозом и страхом. У кого-то банковское приложение с отрицательным балансом, у кого-то чат с бывшей, у кого-то новости. И тут я, с чемоданом бабла, просто беру и выхожу из поезда. И оставляю его. Как последний лох, скажешь ты? Не, Кирюх. Как последний свободный человек. Потому что эти деньги — это же не свобода. Это смирительная рубашка, набитая купюрами. Ты на них купишь новую тачку, новую тёлку с силиконом, новую квартиру в человейнике, и твой страх только вырастет. Ты будешь бояться потерять уже не три копейки, а миллионы. Твой невроз станет королевским, с перламутровыми пуговицами. Ты будешь виноват перед теми, кому не дал в долг. Ты станешь тем самым мудаком на Гелике, который паркуется на газоне.

Я смеюсь. Смех выходит хриплый, с присвистом, больше похожий на кашель курильщика.

— Так что, Кирюх, эти черти, которые обществом управляют, они давно поняли: не надо пахать поле. Надо просто вовремя вносить удобрения из вины и страха, и невротические всходы не заставят себя ждать. И вот мы все тут, на Патриках, в этом е##чем рассаднике «элитной» тоски. Красивые, модные и абсолютно, ##ядь, предсказуемые.

Я достаю из пачки, которая каким-то чудом ещё не промокла в луже моего отчаяния, последнюю сигарету. Она сломлена пополам. Как моя жизнь. Как моя страна. Как этот весенний вечер, который обещал надежду, а принёс только запах канализации из ближайшего люка.

В голове наступает звенящая пустота. Остаточные галлюцинации рисуют на сетчатке образ того самого чемодана. Он стоит в углу платформы «Маяковской», мимо него течёт река из серых пальто, наушников и натруженных ног. Он никому не нужен. Потому что даже бабло в этой системе — просто мусор, если ты не умеешь правильно бояться и правильно винить себя. А я, #ука, умею только п##деть об этом на лавке, отрывая заусенцы.

Кирюха молчит минуту, переваривая. Потом сплёвывает жвачку в урну (о##еть, воспитание) и выдаёт единственную фразу, ради которой я его сегодня терплю:

— Санчос, ты е#анулся. Погнали в «Мак», у меня на карте триста рублей осталось. Страх, не страх, а жрать охота.

И мы встаём. Два призрака с разбитыми надеждами и пустыми зрачками, оставляя за спиной пруд, в котором отражается не небо, а неоновая реклама клиники по лечению неврозов «БЕСПЛАТНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ». И это, ##ядь, самое смешное. И самое страшное.