Беспощадный целитель 5

Молодая девушка вошла в тронный зал без стука. Стража прекрасно знала, что Бандури разрешено заходить к Палачу в любое время. Татуировки на её руках были лучше любого пароля. В этом мрачном месте кровь говорила лучше любых слов, а её кровь была отмечена самой Триединой.

Своды нависали тяжёлым камнем, давящим на плечи. Между колоннами клубился дым от жаровен — сладкий, дурманящий, с примесью крови и мёда. Пол был выложен плитами чёрного сланца, и в каждой трещине, казалось, застыла вековая копоть. Воздух пах тем неуловимым запахом силы, который невозможно описать словами, но который узнаёт всякий, кто хоть раз стоял перед истинным владыкой.

В конце зала, на возвышении из грубо тёсаного гранита, восседал на троне седой старик. Его трон был из тех древних времён, когда не было никакой империи, а его народ был дик и необуздан. Века сменяли друг друга, но старый трон оставался, напоминая всем, кто такие владыки, сидящие на нём. Ни золота, ни бархата, ни тем более всех этих современных электронных приблуд. Только камень и сталь. Трон вырубили из монолита, принесённого ледником из северных гор, и за тысячу лет сиденье отполировалось до зеркального блеска от тел тех, кто на нём восседал. В подлокотники были вплавлены обломки клинков, каждый из которых помнил свою битву. Спинку венчали вороньи черепа, смотрящие пустыми глазами.

Коналлу Пен-Искару было восемьдесят два года, если, конечно, записи о его рождении были верны, но тот, кто посмотрел бы на него сейчас, не дал бы больше пятидесяти. Широкие плечи, всё ещё расправленные, хотя он сидел в покое. Руки, покрытые сетью старых шрамов, переплетающихся с татуировками, на которых были изображены волки, вороны и хищные угри — любимые дети Королевы ужасов, что всегда дарила Пен-Искарам своё благословение. Седая голова, коротко стриженная, с длинным хвостом жёстких волос на затылке, перехваченным кожаным ремешком. Аккуратно выведенная борода с единственной чёрной прядью у подбородка.

Он сидел, откинувшись на спинку, и в правой руке держал боевое копьё. Тяжёлое древко из чёрного дуба, выточенное руками, которых уже нет в живых, было длиной около двух метров. Широкий, хищно изогнутый наконечник, напоминающий клюв ворона, был выкован из метеоритного железа, и в его стали всё ещё можно было разглядеть звёздные разводы. На древке, покрытом лаком цвета запёкшейся крови, искусный резчик когда-то изобразил череду обнажённых девушек. Их тела извивались в танце, переплетались, текли одно в другое, и, если смотреть на копьё при правильном свете, казалось, что они движутся.

Старик поглаживал древко большим пальцем — медленно, задумчиво, не глядя. Его серо-зелёные глаза, те же, что и у девушки, что и у каждого, кто носил кровь, были устремлены в пустоту. Он думал о чём-то далёком. О старом. О том, что не отпускало уже пятнадцать лет.

Девушка остановилась в десяти шагах от трона, опустилась на одно колено и склонила голову. Хвост жёстких чёрных волос упал на каменный пол. Она не произнесла ни слова. В этом зале не говорили первыми.

Тишина тянулась долго. Свечи потрескивали — здесь не признавали электричества. Дым от жаровен медленно полз по воздуху, как сонная река.

Герцог моргнул, и его взгляд сфокусировался на девушке, и в нём, как искра в труте, зажглось узнавание.

— Руана, — голос оказался низким, хрипловатым, с той особой резкостью, какая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушались. — Зачем ты пришла?

Он не спросил, как она вошла. Не спросил, почему без доклада. Вопрос был простой, и все, кто знал этого жуткого старика, знали и как отвечать. Максимально коротко и по существу.

Девушка подняла голову. Её лицо было бледным, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами того же серо-зелёного оттенка. На правой щеке, под глазом, красовалась татуировка — полураспустившееся крыло, контуры которого терялись в волосах.

— На ветке Кернана зазеленел лист, господин.

Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду.

Старик замер. Его палец перестал гладить древко. Глаза сузились, и на мгновение в них промелькнуло что-то, чего Руана не видела на лице старого герцога никогда прежде. Растерянность. Неверие.

— Ты уверена? — переспросил он, и в голосе прорезался металл.

— Да, господин. — Руана не отвела взгляда. — Я видела своими глазами и именно поэтому посмела нарушить ваши раздумья. Вчера на нём не было ничего. Сегодня появился маленький зелёный листок. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Кровь пробудилась.

Тишина стала другой. Раньше она была тяжёлой, давящей. Теперь же она напоминала хищного зверя, готового в любой момент сорваться в прыжок. Свечи дрогнули, хотя ветра в зале не было. Дым на мгновение закрутился воронкой и тут же рассеялся.

Герцог медленно поднялся с трона. Восьмидесятидвухлетний мужчина, чьи кости должны были скрипеть, а мышцы — атрофироваться, распрямился во весь рост. Он был выше любого из молодых воинов, что несли стражу у входа. Копьё он не выпустил, но теперь держал его не как трость, а как оружие.

Он сделал два шага вниз по ступеням возвышения. Тяжёлые сапоги из сыромятной кожи глухо ударили по камню.

— Клянусь Триединой, — произнёс он, и голос его раскатился под сводами, как гром над долиной, — у моего сына есть ребёнок. И он провёл ритуал.

А потом он рассмеялся.

Это не был смех старца — дребезжащий, слабый, прерываемый кашлем. Это был смех хищника, который после долгой спячки наконец учуял добычу. Низкий, горловой, он отражался от каменных стен, множился, накладывался сам на себя — и в нём, несомненно, слышалось карканье старого ворона. Карк. Карк. Кар-кар-кар.

Руана опустила голову ниже, потому что знала: в такие моменты на герцога лучше не смотреть. В его глазах загорался тот безумный голод, который терзает каждого из этого рода. Тот же, что она видела у чистильщиков разломов.

— Лучшие вести за последние пятнадцать лет, — выдохнул Коналл Пен-Искар, и смех стих так же внезапно, как и начался. — Лучшие вести, Руана. Ты принесла мне воздух. Ты принесла мне надежду. И ради этой надежды стоит постараться.

Он подошёл к ней вплотную, и девушка почувствовала жар, исходящий от его тела. Старик протянул руку, коснулся её макушки — и в этом жесте было что-то отеческое, почти нежное.

— Встань, — велел он. — Ты сделала больше, чем любой из моих лазутчиков за последние годы. Ты будешь вознаграждена. Пусть старшие допустят тебя в скрижали семьи, и ты сможешь выучить любую из техник, что захочешь.

Руана поднялась, но не сделала ни шага назад, хотя её тело требовало отступить. На таком расстоянии от герцога она чувствовала его силу мага S ранга. Силу вожака, заставлявшую подчиняться без приказов.

— Иди, — сказал он, отпуская её взглядом. — И подумай, что ты хочешь выбрать.

Руана низко поклонилась и развернулась. Её шаги не издавали звука на чёрном сланце. Татуированные вороны на её руках, казалось, следили за старым герцогом, пока дверь не закрылась за её спиной.

Герцог остался один в тронном зале.

Стоял, опираясь на копьё, и смотрел на дверь, за которой исчезла девушка. В его голове крутились мысли, которые напоминали охотничьих псов, берущих след. Ребёнок. Ритуал проведён. Кровь пробудилась. Пятнадцать лет он думал, что род угаснет на нём, но Триединая милостива и дала ему шанс возродить величие его семьи.

Он повернулся, подошёл к трону, но не сел. Вместо этого он ударил древком копья в пол — один раз, резко, так, что каменная плита под наконечником треснула. Звук разнёсся по залу, и в ответ откуда-то из глубины, из-за стен, донёсся шорох.

— Коннор, — произнёс герцог, не повышая голоса. — Ты мне нужен.

Стена за троном раздвинулась. Две массивные каменные плиты разошлись в стороны с тихим, почти ласковым шорохом, обнажая проход шириной в три шага. Из темноты, неспешно, как человек, который привык, чтобы его ждали, вышел старик.

Коннору было под семьдесят — на вид меньше, чем самому Палачу. Сухой, как корень старого дуба. Жёсткий, как кожа, дублёная дымом. Его лицо пересекали глубокие морщины, но под ними угадывались мощные скулы и волевой подбородок. Волосы — длинные, до пояса, седые, с рыжеватым отливом, — были собраны в тугой узел на затылке. Глаза — бледно-голубые, выцветшие, но цепкие — смотрели без страха и без подобострастия.

Но главное, что бросилось бы в глаза любому, кто знал обычаи пограничных марок, — его лицо было покрыто синей вайдой.

Вайда — древний краситель, который втирали в кожу воины перед последней битвой. Он держался неделями, а уходил только с кожей. Но Коннор носил вайду всегда. Не потому, что готовился к бою, а потому что никогда не выходил из боевой готовности.

Герцог смотрел на него, не мигая.

— Ты слышал? — сказал он.

Коннор остановился в трёх шагах от тронного возвышения и кивнул.

— Да, господин. — Его голос был сухим, как треск сучьев в костре.

— И что ты думаешь?

Коннор молчал несколько секунд. Его бледно-голубые глаза смотрели куда-то сквозь герцога, сквозь трон, сквозь каменные стены — туда, где, возможно, находился тот, о ком они говорили.

— Клянусь матерью битвы, — произнёс он наконец, и в голосе его прорезалась хрипотца, которой не было раньше, — теперь у нас есть шанс. Ваш род не угаснет, раз Кернан зачал ребёнка. Плевать, что он бастард по законам империи. Раз кольцо его признало, значит, он Пен-Искар.

Коналл медленно кивнул, словно услышал то, что ожидал. Он развернулся, взошёл на возвышение и опустился на трон — тяжело, как человек, который несёт на плечах невидимый груз. Копьё он положил на колени, наконечником влево, и принялся гладить древко — тем же жестом, что и до прихода Руаны. Но теперь в этом жесте была не задумчивость, а расчёт. Он перебирал варианты, взвешивал риски, строил планы.

— Найди этого ребёнка, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Подними всех. Каждого, кто ходит под моими знамёнами. Каждого, кто мне должен. Каждого, кто хоть раз клялся мне в верности. Подними всех, Коннор.

Он поднял взгляд на старого воина, и в его серо-зелёных глазах зажглось пламя.

— Пусть моя кровь вернётся домой.

Коннор молчал. Он знал, что это ещё не всё.

— Но сделай это тихо, — продолжил герцог, и его голос стал ледяным. — Никаких сборов на перевалах. Никаких труб, созывающих последователей. Сделай всё очень аккуратно.

Он наклонился вперёд, и тень от наконечника копья легла на его лицо, разделив его надвое — свет и тьму.

— И следи. Следи за каждым, к кому пойдут эти люди. За каждым, кто будет знать. За каждым, кто протянет руку помощи — и за тем, кто отвернётся.

Он на мгновение замолчал.

— Если кто-то пойдёт к нашим врагам, — закончил герцог, и голос его стал шёпотом, который был громче крика, — то ты знаешь, что делать.

Коннор ничего не сказал. Он просто развернулся и пошёл к той самой расселине в стене, из которой вышел. Его сапоги не издавали звука. Его длинные седые волосы колыхались за спиной, как боевое знамя, которого никто не видел.

У самого прохода он остановился.

— Господин, — произнёс он, не оборачиваясь. — А если этот ребёнок не захочет возвращаться?

Герцог усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только острая сталь.

— Кровь помнит, Коннор. Даже если разум отказывается. Даже если сердце полно обиды. Кровь всегда помнит. — Он сжал древко копья так, что костяшки пальцев побелели. — Приведи его. Живым. Целым. Но приведи.

Коннор кивнул и растворился в темноте прохода. Каменные плиты сомкнулись за его спиной беззвучно, как ножницы, отрезающие нить.

Палач остался один.

Он сидел на троне, гладил древко, на котором танцевали обнажённые девушки, и смотрел на дверь, за которой исчезла Руана, а потом Коннор. Его губы шевелились, произнося слова, которые не мог услышать никто.

— Пятнадцать лет, — прошептал он. — Пятнадцать лет я ждал. Платил. Строил. Терял. — Он поднял копьё, поцеловал холодный наконечник — вороний клюв, помнящий сотни битв. — Теперь ты вернёшься. Клянусь матерью битвы. Клянусь кровью, что течёт в моих жилах.

Он резко поднялся, вскинул копьё над головой — и древко вспыхнуло тусклым изумрудным светом, от которого тени по углам зала заметались, как испуганные звери.

— Возвращайся, — сказал он в пустоту. — Возвращайся домой. А если кто-то посмеет тебе помешать, то я заберу его глаза и душу.

От автора

Весеннее обострение тут👇

https://author.today/reader/574399

Лучший психиатр переродился в теле уголовника! Теперь лечит пациентов, чтобы выжить.

Реальная медицина! А на приём уже Цезарь записался.