Бессмертие есть лишь в искусстве

«Вот так и исчезают миры», — промелькнуло у меня в голове, пока я смотрела, как чернила на моих тетрадях расползаются в грязной луже. — Мы рождаемся... и умираем, не оставив после себя ровным счётом ничего. И наши истории умирают вместе с нами. — Я попыталась хоть как-то привести себя в порядок, потуже натянув галстук. — Неужели все эти герои, все эти миры, что жили во мне, должны просто исчезнуть?"

Подняла намокший рюкзак, от которого тянуло сыростью, и, собрав в него все свои вещи, закинула за спину. Холод от мокрой ткани тут же просочился сквозь куртку.

«Неужели люди готовы смириться с этим?» — я нервно сжала лямку рюкзака, когда до кабинета оставалось несколько шагов. Горло сжал ком, и, закрыв глаза, я попыталась прогнать накатившую слабость.

«Ты должна думать о своём будущем, — вспомнились мне слова матери. — Классики! Знаешь, какая жизнь была у твоих классиков?»

Обычно эти слова наводили на меня приступ меланхолии, однако сейчас всё было иначе. Во мне что-то щёлкнуло. Злое, упрямое чувство расползлось по моему телу.

— Нет уж, — тихо, но чётко сказала я сама себе. — Со мной так не получится. Я не хочу бесследно исчезнуть.

Входить в класс совсем не хотелось, но делать было нечего. Я постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, открыла её.

— Извините за опоздание... — только и смогла пробубнить я, когда профессор обернулся ко мне.

— Без опозданий никак?

— Извините... — проговорила я и поспешила устраниться вглубь класса.

Подойдя к своей парте, я пожала руку, предложенную моей соседкой, и начала вытаскивать необходимую канцелярию. Я услышала несколько смешков сзади и гневно сжала свою тетрадь с набросками нового романа, которая единственная осталась целой, так как с ней я была неразлучна.

Учитель продолжил урок, а я, вдохновлённая новыми эмоциями, начала писать первую главу нового романа, идею которого я вынашивала уже несколько месяцев.

Не слыша звонка, я продолжала выводить строки и могла бы просидеть так вплоть до вечера, если бы не Таня, которая вытянула тетрадь из моих рук.

— Опять свои фантазии в тетрадку записываешь? - протянула она, взмахивая рукописью - Лучше бы за собой поухаживала. Вон кончики как секутся.

«А кому не всё равно?» — пронеслось в моей голове, но эту мысль я оставила при себе. В конце концов, с Таней я хоть как-то ладила, не хотелось рушить эту связь.

— Не столь уж они безобразны - я выхватила из ее рук тетрадь — Не преувеличивай.

— И всё же прислушайся. — она подала мне мой рюкзак — Я недавно такой классный бальзам нашла, могу подарить баночку.

— Спасибо тебе, но не стоит. До встречи.

***

Когда уроки кончились, я поспешила вернуться домой, уже представляя себе, как сяду за ноутбук и начну писать, но стоило мне зайти, как меня сразу же встретил гневный взгляд матери.

— Я пришла... — сказала я, проходя мимо неё.

— Я заметила, — недовольно пробормотала она. — Мой руки и садись ужинать, всё уже готово.

Через несколько минут мы уже всей семьёй сидели за обеденным столом и, не произнося ни слова, ковырялись в тарелках.

Атмосфера была настолько гнетущей, что, несмотря на весь голод, в горло ничего не лезло.

— Я записала тебя на дополнительные по физике, — нарушила молчание мама, заставляя нас с отцом подпрыгнуть от неожиданности.

— По физике! — воскликнула я, не веря своим ушам. — Но я ведь просила...

— Ты просила о какой-то бессмыслице! Физика — самый полезный предмет. Если наберёшь баллы, сможешь поступить в хороший вуз.

— Но мама!..

— Что "мама"? Тебе нужно учиться, а не заниматься этой ерундой! Писательство — это несерьёзно. Получи нормальную профессию!

Я была в таком гневе, что даже не нашлась, что ответить. Земля как будто начала уходить у меня из-под ног, и я очень надеялась, что она меня поглотит. Но, разумеется, этого не случилось.

Я встала и, взяв свою тарелку, поспешила уйти в свою комнату.

— Делай уроки, а не то я весь этот мусор отправлю на помойку.

Ругаться с ней мне не хотелось, да и сил у меня на это не было, поэтому я лишь устало вздохнула и захлопнула дверь.

«Если бы она понимала...» — думала я, пытаясь выровнять дыхание, и со стуком положила тарелку на стол.

В комнате вдруг стало невероятно душно, и я, утопая в бумаге, разбросанной по всей комнате, направилась к окну и распахнула его, давая свежему осеннему ветру ворваться в комнату.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я начала судорожно хватать воздух, но мне его не хватало. Я начала задыхаться.

Подбежав к ноутбуку, я с надеждой открыла заветную вкладку и начала пролистывать вниз. Сердце сжалось в узел, стоило мне прочитать первый комментарий.

— Персонажи картонные, ха! Попробуй сам что-нибудь написать, придурок!

Я начала вчитываться в другие комментарии, однако от их содержания сердце ныло ещё сильнее.

Я с силой сжала холодные пальцы, и пульсирующая боль пробежала по руке.

«Ты должна думать о своём будущем. Классики! Знаешь, какая жизнь была у твоих классиков?»

Я схватила пачку успокоительных и попыталась их достать из упаковки, однако руки были потные, а в глазах всё плыло.

«Опять свои фантазии в тетрадку записываешь? Лучше бы за собой поухаживала. Вон кончики как секутся.»

Отстаньте уже от меня. Надоели.

«Ты просила о какой-то бессмыслице! Физика — самый полезный предмет. Если наберёшь баллы, сможешь поступить в хороший вуз.»

Не хочу.

«Делай уроки, а не то я весь этот мусор отправлю на помойку.»

Я повернулась в сторону книжных полок. Во мне начала бушевать непонятная ярость.

Всё из-за этих треклятых книжек!

Я дёрнула за несколько томов, и они с грохотом повалились на пол, цепляя за собой и прочие.

Одну за другой я хватала книги и раскидывала их по комнате. Труды незнакомых, но тем не менее уважаемых мной людей ударялись о мебель и летели на пол.

Слёзы наконец хлынули ручьём, застилая всё вокруг мокрой пеленой. Я стояла, тяжело дыша, посреди хаоса, созданного своими же руками, и чувствовала себя абсолютно опустошённой. Проигравшей. Уничтожившей то, чего я не имела права уничтожать.

Я посмотрела на несколько книжек, лежащих на полу со смятыми страницами.

Мне вдруг стало очень стыдно перед этими книгами. Казалось, словно сами Достоевский и Гоголь смотрят на меня с осуждением. Я схватилась за голову.

И тут до меня донёсся звук.

Тихий, едва уловимый, знакомый до боли, но никак не вяжущийся с этой комнатой, с этим вечером. Несколько нот вальса. Тихо, будто из другой комнаты или из забытого сна.

Я замерла, затаив дыхание, пытаясь понять, не померещилось ли мне. Сердце бешено колотилось.

— Сей буйный гнев недолговечен, — раздался спокойный, негромкий мужской голос позади меня. — Он, как правило, сменяется горьким раскаянием.

Я резко обернулась.

У книжного шкафа, словно рассматривая корешки уцелевших томов, стоял мужчина. Он был одет в тёмный, строгий сюртук и держался с такой небрежной, врождённой уверенностью, что мне сделалось неудобно перед ним из-за бардака в комнате.

Я потрясённо смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Это был не сон. Во всяком случае, не похожий ни на один из тех, что мне обычно снились.

Его лицо было удивительно живым и одновременно уставшим. Высокий лоб, внимательные, пронзительные глаза, которые, казалось, видели меня насквозь. Он перевёл взгляд на разбросанные по полу книги, и на его губах дрогнула лёгкая, чуть насмешливая улыбка.

— Книги — весьма неудобные противники для рукоприкладства. Они всегда падают корешком вверх, молчаливо напоминая о своём достоинстве.

— Кто вы? — прошептала я. — Как вы...

Он сделал несколько шагов вперёд, и его ботинок мягко отодвинул в сторону потрёпанный томик. Я заметила, как ловко, почти незаметно он поправил золотой перстень с резной камеей на мизинце левой руки. А на тыльной стороне кисти, уходя под манжет, угадывалась тонкая белая линия — старый шрам.

— Вы знаете, какая жизнь была у ваших классиков? — вдруг повторил он слова моей матери, и в его интонации не было упрёка, лишь глубокая, стоическая усталость. — Меня обвиняли в крамоле. Мою единственную комедию называли скандалом и запрещали. Её переписывали от руки и передавали тайком. Говорили, что я исписался. Что мой ум — это ум сумасшедшего.

Он остановился напротив меня. Его «огненные глаза», о которых я столько читала, смотрели прямо в душу.

— Вы... — у меня перехватило дыхание. Я узнала его. По портретам, по этим глазам, по этой язвительной, точной речи. — Вы...

— Меня убили, — сказал он просто, без тени страха или сожаления. — Глупо и жестоко, вдали от дома. И моя жена, моя Нина... — он на мгновение коснулся перстня, — ...носила траур до конца своих дней. Такова цена творчества.

Я не могла сдержать дрожь. Вся моя жалость к себе, весь мой «гнев» на эти «треклятые книжки» показались мне вдруг жалким, детским лепетом.

— Я не могу... — голос мой срывался. — Они не понимают! Они все твердят: «бессмысленно», «несерьёзно», «мусор»! Я пытаюсь, я стараюсь, а они... эти комментарии... мама... я... Все осуждают, куда ни посмотри.

— А судьи кто? — произнёс он тихо, и эта знаменитая фраза прозвучала не как цитата, а как горькая, вечная истина. — Зачем же мнения чужие только святы?

Он посмотрел на разбросанные листы моего романа, на ноутбук с зияющим экраном комментариев.

— Вы думаете, мне было всё равно? Что я не сомневался? Сомневался каждый день. Но я не мог не писать. Это не выбор профессии. Это — долг. Перед теми мирами, что живут тут, — он лёгким движением указательного пальца коснулся моего виска, — и требуют своего воплощения.

Я замерла, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но теперь это были слёзы не отчаяния, а какого-то щемящего, горького прозрения.

— Но я боюсь... — призналась я почти беззвучно. — Как вы не сломались? Вас же осуждали, вашу комедию цензурировали, называли скандальной! Я не могу выдержать и сотой доли этого.

Александр Грибоедов выпрямился.

— Мы все умрём, — сказал он с безжалостной прямотой. — Это единственная гарантия, которую даёт нам жизнь. Я умер. Вы умрёте. Те, кто пишет эти злые комментарии, и те, кто отговаривает вас от вашего призвания, — тоже. Но слово, запечатлённое здесь... — он указал на мою тетрадь с набросками, лежащую среди хаоса, — ...остаётся. Оно не знает смерти. Мы умираем, но наше творчество — нет. Оно говорит с теми, кого мы никогда не увидим, спустя годы, которые нам не дано прожить. И в этом — наше единственное возможное бессмертие.

Он произнёс это не как высокопарную фразу, а как констатацию факта. Как итог долгих размышлений и принятой судьбы.

Потом его образ начал таять. Будто туман, подхваченный тем же осенним ветром, что гулял по моей комнате. Я увидела его в последний раз — ясный взгляд, тень улыбки, свет из гостиной выхватил на мгновение резной перстень на его руке.

А потом он исчез.

В комнате стояла полная тишина. Смолк даже ветер за окном. Я стояла одна посреди книжного апокалипсиса, и его слова звучали в тишине, словно отголоски того самого вальса.

«Мы умираем, но наше творчество — нет».

Я медленно, на ощупь, опустилась на колени среди разбросанных книг, подняла свою тетрадь и, прижав её к груди, ощутила шероховатость обложки. Потом потянулась к ближайшему тому — это был потрёпанный однотомник Грибоедова. Он был открыт на той самой пьесе, что пережила своего создателя на столетия.

Я не чувствовала больше ни ярости, ни отчаяния. Только тихую, холодную, как сталь, решимость. Долг. Перед теми мирами, что жили во мне.

Я подошла к ноутбуку, закрыла вкладку с комментариями, открыла чистый лист. Первой же строкой написала название - размышлять над ним не приходилось, казалось, оно уже въелось в память: "Бессмертие есть лишь в искусстве".

И начала писать.