Бессмертное Пиршество

Если кто-либо спросит меня о том,

как верней всего лишиться сна,

я не задумываясь отвечу:

«Увидеть то, чего не следовало».

Номомизотон. Часть 1 Глава 1.

I

Я пишу это письмо находясь в состоянии близком к безумию, потому закончив его, никто уже не сможет найти меня в живых. Виной тому те «бледные маски», всюду следящие за каждым моим шагом и действием. В их реальности я более чем уверен, как бы им ни хотелось убедить меня в обратном, ссылаясь то на какое-то там умственное расстройство, то на галлюцинации от злоупотребления морфием, что единственно спасал меня от потери сна. И если я раб зелья, не стоит считать, что всё вышеописанное выдумка. Нет, напротив, вы должны понимать: нахожусь я в таком положении не просто так. Причина тому - лицезрения тайного, обычно спрятанного за семью замками; того, за чем можно наблюдать лишь с широко закрытыми глазами.

Случилось моё несчастье около 5 лет назад. Тогда, прибывая в Фельдбурге, я получил оповещение о смерти моего родного дяди Говарда Картера, который, за неимением наследников, завещал всё имущество мне. Новость эта, как бы грешно то ни звучало, порадовала меня, ведь, будучи учителем без особого на то образования, я прибывал в вечной нехватке денег, в отличии от почившего, добившегося колоссальных успехов в естественно-научной деятельности. Единственное, что меня тогда смутило, так это сообщение о том, что мой дядя умер от «сердечного недуга», крайне маловероятного для него. Но, ведомый неслыханным богатством, я только лишь усмехнулся досадному стечению обстоятельств и не обратил на столь важный и… ключевой для всей этой истории момент.

Ехать же мне предлагалось в городишко под простеньким названием Монса. В то время я ещё ничего толком и не знал про него, лишь иногда улавливал слухи среди моих немногочисленных друзей о том, что город сей жуткая помойка. Нахождение в нём, по их словам, было сравнимо с психологической пыткой от неописуемого или, быть может, неведомого магического воздействия, заставляющего потихоньку сходить с ума. Будучи материалистом, я с усмешкой слушал эти бредни, а посему, хоть и в небольшом восторге, всё же поехал в это проклятое горное селение на следующий же день.

Дорога моя туда выдалась не то, чтобы ужасной, скорее прошла лютейшим дискомфортом от личности моего попутчика – Эдварда Брайсона, бесконечно твердившего всякие безумные байки о Монсе и о дальнем ночном форте в промежутке от мерзких занятий, таких как резанье своих пальцев и рисования кровью по стенам, фу! О господи, даже вспоминая о нём сейчас, понимая всю суть подобного состояния ума, я не могу не преисполняться отвращения к этому типу… Однако выбор мой был невелик, ведь мне еле-еле удалось раздобыть хотя бы одного извозчика, согласившегося меня туда отвезти вместе с этим извергом…

Спали мы, очевидно, порознь: я в карете, он в палатке. Эдвард не был против этого, напротив, очень даже рад, но всё же, ехидно предупреждал меня об опасности одиночного сна в окраинах города, ввиду жутких и паранормальных видений. Но я не поверил ему и сёл эти предупреждения обычным бредом, бесконечно лившимся из его поганого рта. К сожалению, в тот раз он не врал… В ночь, когда я подъезжал к городу, мне явился сон, ужас которого не будет забыт мной никогда…

В грёзах я очнулся за огромным и длинным столом в комнате удивительных размеров, выполненной в красном викторианском стиле. Я был связан. Вокруг меня было пусто, и лишь спустя какое-то время предо мной нарисовалась фигура маленькой девочки, сидящей и что-то жадно уплетавшей. Крикнув ей: «Юная леди! Где это я оказался?», - в ответ получил лишь надменный смешок, после чего юная незнакомка убежала прочь. Затем, с громчайшей музыкой вдруг все двери в то помещение распахнулись и внутрь вошло неисчислимое количество слуг в масках. С собой они несли громадное число подносов с едой, в мгновение ока оказавшихся на столе. С тем же звуком они покинули эту комнату, оставив меня в недоумении. Остался стоят лишь один – то был по фигуре мужчина по-свински жирного телосложения и, как я понял по шраму на горле, немой… Следом в комнату зашла чудной красоты девушка с пепельными волосами, одетая в тонкий цветочный халат на голое тело. Она взяла что-то со стола и медленным шагом подошла ко мне и села рядом.

-Вы, должно быть, не знаете куда едете мистер Картер, - сказала она, приступая к цыплёнку.

-Я не понимаю… - нахмурился я, - И откуда Вам известно моё имя?

-Всё Вы понимаете, - сказала она, накалывая на вилку очередной кусок, - Убирайтесь, Вы бесполезны.

Я отпрянул к спинке и с непониманием посмотрел на неё, а затем сказал:

-Ты ведь всего лишь сон, - промолвил я и улыбнулся, - И как кто-то, подобный тебе смеет говорить мне подобное?

Она сложила приборы и встала, после чего сказала:

-Что ж, моё дело предупредить, как отнестись к моему снисхождению решать уже Вам… - хитро улыбнулась она и посмотрела на мужчину позади меня, - Винит, я пойду позову госпожу, а Вам советую начинать пир, - после этих слов она поклонилась нам обоим и удалилась прочь.

Слуга, по всей видимости по имени Винит, сперва поклонился мне, а затем раскрыл блюдо, стоявшее передо мной… Сперва, я не поверил своим глазам, ибо столь ужасный вид просто не мог быть реальным, но… Чёрт возьми, там было голова моей покойной матери!

Я тут же принялся кричать, что было мочи и всеми силами пытаться выбраться из сковывающих меня ремней, но затягивались они всё уже от каждого моего движения. Видимо заприметив мой не аппетит, Винит взял в руки блюдо и неаккуратно разделал его как только мог, причиняя мне столь сильную ментальную боль, притупившую последующую за ней физическую, ведь самую большую из частей гниющего черепа он запихал мне в рот, силой закрыв его. Я почувствовал, как трещат и раскалываются мои зубы. От боли просто хотелось сдохнуть прямо там. Из глаз моих полились слёзы… О, знал бы я, что это ещё не конец!

Следом, затолкав в меня всю голову моей бедной матушки, он открыл второе блюдо. То была смердящая неизвестным мне запахом похлёбка. Аромат её был столь ужасен, словно сама Богиня Гниения сварила его из своей плоти! Меня сразу вырвало, но содержимое желудка вдруг собралось в одну большую каплю и упало в зловонное хрючего, дополнив, итак, ужасающее омерзительностью блюдо. Винит взял тарелку и, раскрыв мне рот, порвав щёки, залил внутрь всё содержимое под чистую… Это окончательно уничтожило меня. Я не мог блевать и не мог плакать – думал я, пока не выплюнул из своей незакрывающейся пасти оторванный глаз с зелёной роговицей… Это был глаз моей сестрёнки, только недавно сгинувшей от чумы… Я помню, что долго рыдал, а Винит, будто наслаждаясь моей агонией, не трогал меня.

Слёзы мои кончились тогда, когда из одной из моих глазниц выпало уже моё око. Не успев осознать происходящее, передо мной поставили зеркало и взглянув туда, я понял, что гнию заживо. Кожа слезла, волосы поседели и выпадали, стоило рукой провести, мышцы высохли и сам мой облик напоминал труп… Но это было меньшее из зол. Я был рад, что скоро погибну, забыв о том, что это лишь сон.

Затем, когда наконец мой ум пришёл в себя, принесли десерт. Принесла его никто иная как та пепельноволосая мразь, которая, взглянув на меня с насмешкой сказала: «Неважно выглядите!», но я не ответил ей, не потому что не хотел, а потому что не смог.

-Госпожа идёт, - сказала она Виниту, - Нам пора уходить… А, кстати, - обратилась она ко мне, - Как окажитесь в городе, вспомните о том, что так и не узнали о содержимом сия чудного десерта! До встречи, Алек, - хихикнула она и удалилась прочь.

Тем же временем я услышал тяжёлые шаги или…что это вообще было?.. В комнату вошло создание, неподдающиеся человеческому описанию. Огромное, нет, колоссальное! Оно неуклюже шло на меня, переваливаясь с огромной и толстой ноги на хлипкую и тонкую, опираясь на кровоточащие какой-то склизкой иноземной жидкостью руки, коих было у этой твари три. На месте же лица у этого создания было что-то напоминающее правую часть лица обычного человека, но с огромным выпученным глазом и выраженным ртом, не закрывавшимся от обилия тонких и острых зубов. Вторая же его половина лица была замещена какой-то опухолью, внутри которой виднелся эмбрион.

Пойдя ко мне, это существо сожрало меня, и после того, как я ощутил, как моим органы разрывает подобное создание, сон кончился.

Очнулся я с криком ужаса, разбудившем Эдварда, с безумной улыбкой смотревшего на меня, зная, что приключилось. В ярости я взял что было в руку и с силой бросил в него, но сукин сын увернулся, после чего робко спросил меня о причинах моего ора. Чутка помявшись, я всё же сообщил ему о том, что увидел, в необходимости хоть с кем-то это обсудить (как и бывает часто после столь травмирующих ум моментов). Эдвард, на моё удивление, отнёсся к моей истории очень понимающе, поведав мне о том, что многие путники рассказывали ему о являющейся им во снах беловолосой женщине. Она, полностью нагая и лишь изредка чем-то покрытая, кратко спрашивала их о цели визита сюда, в Монс, после чего в зависимости от ответа поступала с ним так: либо тотчас выкидывала из сна, либо же с безумным наслаждением мучала их, подвергая ужасающим пыткам. И никто не знал точно значения этих снов, все могли только содрогаться, предполагая, что увиденная ими сущность – не просто плод фантазий, а некое божественное существо, отчего-то предостерегающее проходимцев…

Рассказ его меня слегка встревожил, ибо, я знал про существование магии и до этого, но это было чем-то столь далёким и… неосязаемым, кажущимся чем-то мифическим, сказочным, нереальным… но столкнувшись с подобным ужасом в живую, я, должно быть, смутно осознал некоторое различие увиденного мною сна с россказнями Эдвард. Вместе с тем ужаснулся моему предвиденью насчёт тех ужасных событий, последующих моему прибытию в город; мой скептицизм начал постепенно таять, а интерес к подобного рода вещам возрос пропорционально шоку.

II

Само прибытие в Монс прошло без происшествий и лишь узкий переход меж высоких скал доставил неудобств. Въехав же в город, я даже и не ощутил того давления пространства, описываемого всеми кому не лень, но стоит отметить должное – местность здесь и впрямь была отвратительной, депрессивно-серой и удручающей. Особенно сильно это чувствовалось на центральной улице, тянущейся длинным рядом из истерзанных шатров и серых старых домов, испачканных до второго этажа грязью. Шла она непосредственно от дороги, представлявшей собой не просто мокрую землю, а её сгусток с чем-то красным, напоминавшем кровь или мясо, отчего меня начало тошнить. Спустя какое-то время мы добрались до центра города, коим была по праву изумительная церковь с белыми, как лист, стенами и черепичной крышей золотого цвета. Находилось это сооружение на возвышенности, что создавало чувство некого величия храма над остальным городом и спасало Божью обитель от «черни».

На таком контрасте я испытал чувство одухотворённости и, распрощавшись со своими попутчиками, поднялся по длинной и широкой лестнице, ведущей к массивному сооружению. Стоит отметить, что в церковь я шёл не из чувства обязанности перед Богом (ведь я и тогда скорее являлся агностиком), а за предоставлением мне информации о местонахождении дома, которым по закону владела церковь до моего прибытия. Наконец зайдя, пред собой я увидел достаточно высокого роста мужчину, одетого в церковный наряд. Тогда я даже позабавился его удивлённому и даже чем-то недовольному лицу при виде меня. Видимо в тот момент я отвлёк его от молитвы. Услышав же мою фамилию, взгляд его тут же смягчился, и он радушно принял меня, всё выказывая свои сожаления о смерти моего дяди и задавая массу вопросов. Многие из них были отвлечённые, - не по делу, - но некоторые часто вводили меня в ступор, что можно сказать и про его реакцию на немногие мои ответы. Вспоминая самый явный момент этого, дабы привести достойный пример, мне приходит на ум одно:

-Так, ты, сын мой, здесь по какой-то цели или просто, помянуть родственника? - с интересом сказал он мне, не отрывая от меня пристального взгляда.

-Сложно сказать, - спокойно ответил ему я, - Сперва я собирался просто собрать его вещи, да уехать отсюда прочь, поскорей, но… - замялся я и покривился, - Всё же его смерть явно не была из-за сердечного приступа или какой другой подобной ереси… Должно быть это какая-то ошибка, но… меня всё же как-то волнует это в связи со сном, о котором я Вам рассказывал, - сказал я и отвёл взгляд, стараясь скрыть мучавшую меня жуть, - Может Вы могли мне с этим помочь?

Ответа же не последовало, - ни одобрения, ни осуждения, - была лишь длинная пауза, сопровождаемая серьёзным и даже злым взором пастора, кончившаяся тем, что Карло (так его звали), медленно поднялся и, со спокойностью сказал мне ждать здесь, после чего дал карту, где отметил дом, в который мне нужно идти, и с некой паникой рассказал как до него добраться на словах. «На всякий случай», - сказал он, выдав слабую улыбку. Окончив своё объяснения, священник поклонился мне и ушёл обратно к иконе, оставив меня в замешательстве, всё более наращивая мою тревогу и подозрения.

По выходу из церкви я заметил сидящего на ступенях худощавого мальчику в наряде, подобном Карло, курящего… Я помню, он сказал:

-А, так это Вы, Алек Картер, - со слабой улыбкой сказал он и затушил папиросу, - Добро пожаловать в Монс, - после чего он встал и, подойдя ко мне, на ухо прошептал, - Берегите себя, мистер Картер, ибо Вам предначертано долго жить… только если Вы не -, - резко остановился он, ощутив на себе пытливый взгляд и в спешке ушёл. Имени его тогда я так и не узнал, но до сих пор благодарен парню за дошедшее до меня предостережения… Хоть и, к сожалению, почти не заимевшее для меня вес.

От его слов и вида у меня побежали мурашки по коже, но, подавив в себе это чувство, я с поднятой головой и нервной походкой отправился в дом, ранее принадлежавший Говарду Картера.

На тот момент моя обеспокоенность обстоятельствами смерти дяди росла, но пока имела лишь косвенные основания. Мысль моя заключалась в намеренном убийстве дяди по причине конкуренции или его несогласию с действующей политикой властителей города, однако Говард не был человеком, которому были присуще все этим мирские проблемы, он бы скорее стал жертвой культа или неудачного эксперимента, чем всё это! Думая об этом тогда и сейчас, я не могу не усомниться в праведности намерений того священника. Он был как-то связан с этим – так я могу и мог объяснить его тон и нервозно-любезную манеру речи со мной… К сожалению или к счастью, я уже никогда не смогу убедиться в их правильности, ведь Карло погиб, унеся с собой всю так и неразгаданную мною и дядей правду. Но тогда, я был в оскорблённом положении и, по дурной юношеской глупости, пренебрёг всеми предостережениями и таки решил не отступать, а идти к правде. Подобный мой выбор всегда сопровождался неким подъёмом духа, и в таком приподнятом настроении я и не заметил, как оказался в удивительно-прекрасном месте, названным «Пурпурный склон».

Это был холм, усеянным, как понятно из названия, невиданными мною ранее цветками фиалок и хризантем. Во всём этом очаровании стояли редкий, но красивые и богатые поместья, дополнявшие весь образ. Самым выделяющимся из них был тот, стоявший на самой вершине и более напоминавший вампирский замок, нежели имение.

Сам же, ныне мой дом, представлял из себя небольшую, но красивую, обвитую всяческими растениями, постройку из белового кирпича с деревянной, должно быть, дубовой крышей. Внутри же, всё было также, любовь Говарда Картера к растениям разыгралась здесь во всю и чуть ли не в каждой из комнат можно было найти диковинные, созданные им же, виды растений. Самым отличившимся помещением в этом доме был зал, переходящий в террасу, тянущуюся ровным рядом из всяческих цветков. По среди неё стоял небольшой двухместный столик круглой формы, под ним же лежал старый и тонкий ковёр, трофей с востока; стены, где они есть, были все в картинах розово-жёлтых тонов, приятных глазу. Кухонька была маленькой, но хранила в себе столько всего ценного, что хватило бы на отдельный дом. Чего только стоил тот набор ножей и чайный набор прямиком из коллекции графа Магнули! Остальные комнаты, жилые и нет, являлись столь же пёстрыми и «яркими», особенно внимания стоили разукрашенные стены, словно обвитые ярко-зелёным плющом.

В самом помещении везде было чисто, что удивило меня более всего. «Должно быть у дяди было много слуг… Хотя на такой дом нужно ли их столько?..» - подумал я, ведь одному справиться с его буйным и беспорядочным нравом было невозможно, как я думал, пока не услышал стук в дверь.

Открыв, на пороге я увидел прекрасную юную и очень хрупкую леди, при виде меня чего-то засмущавшуюся и после робко поклонившуюся. В момент поклона, её завитые чёрные волосы аж дрогнули, а сама же она сказала:

-Здравствуйте, Вы должно быть племянник мистера Картера, - поднялась она и посмотрела мне в лицо, - Моё имя Сюзи, приятно с Вами познакомиться, - сказала она и приложила руку к сердцу в честь признания (этикет слуг срединный земель).

-Сюзи значит… - слегка засмущался я, создав этим недлинную, но неловкую паузу, - Что ж, красивое имя. Вы ведь служанка?

-Да, Вы правы мистер… - замялась она.

-О, Алек Картер, зовите меня так же, как и дядю, - улыбнулся я.

-Ах, славно господин Картер, - улыбнулась она, - Не желаете ли чаю?

-М-м, - задумался я, - Да, было бы очень неплохо, - улыбнулся я ей, и мы ненадолго замолчали, смотря друг на друга.

-Тогда прошу проследуйте на кухню, - после паузы сказала она милым, но будто отрепетированным тоном.

-А, конечно, - смущённо отошёл я, но спустя секунду обернулся, - Только сделайте две порции! Я был бы рад Вашей компании Сюзи!

Девушка вновь лучезарно улыбнулась и, слегка неуклюже, поспешила на кухню.

Проследовав за ней, я удивился тому, как ловко и быстро она управлялась с посудой, ведь через пару минут уже услышал чарующий аромат чая, воспоминания о вкусе которого навевает мне улыбку даже сейчас…

Закончив приготовления, мы вместе с ней сели за столик и стали беседовать, попивая ароматный напиток. Сперва спросив о том, стоит ли ещё кого ожидать, она непонимающе покачала головой, говоря: «Нет, здесь работала только я», - что вызывает во мне подлинное удивление до сих пор. После, я в нетерпении стал спрашивать её о смерти дяди, но она, видимо будучи близка с ним, вдруг опечалилась, сказав, что многое не знает, но всё же не хочет рассказывать, дабы единственный его родственник не закончил также. Однако, после длительных уговоров, мне удалось убедить её всё поведать.

Произошло это, как известно и мне и ей, два месяца назад, когда, работая над каким-то (так она сказала, давая знак, что немного понимает из того, чем занимался Говард) делом, в котором не так давно добился успеха за долгие года, наконец узнав ошеломляющую людской ум правду. Беспокоясь о служанке, он наказал ей ни в коем случае не входить в его офис и не говорить с ним об этом деле, дабы «они» не добрались и до неё. Сюзи послушала дядю и тогда, он отдал её письмо, сказав в случае смерти учёного, отправить сообщение в Фельдбург, где я бы его получил, а до того момента следить за особняком и пользоваться средствами, лежавшими в доме. Говоря последнее, она встрепенулась и извинилась передо мной за то, что пару раз, пользуясь ими, покупала себе еду на рынке, следуя горничному этикету, но я, лишь улыбнувшись, остудил её беспокойство за неимением причин хоть в чём-то её попрекать.

Сама же погибель Говарда Картера случилась так: поднимаясь на Пурпурный склон вместе со Сюзи, он столкнулся с один нищим, тащащим какой-то груз в ящике, дядя вдруг пошатнулся, но через секунду пришёл в норму и, услышав извинения, как ни в чём ни бывало пошёл дальше, а уже подходя к дому его вдруг хватил удар и ранее бодрый пятидесятилетний мужчина в секунду замертво упал. Доктора сказали, что его проблема была в слабом сердце, чего, отнюдь почти быть и не могло, но Сюзи знала, вернее чувствовала, ужаснейшую неправду, а потому сразу же отправила письмо мне, в котором уже своим подчерком завуалированно написала о странности происходящего.

Если уж говорить честно, в тот момент я был слишком сильно рад свалившемуся на меня богатству, чтобы заметить её посыл, но всё же поблагодарил Сюзи за её храбрость и рассказ, после чего уточнил на счёт кабинета. Она подтвердила, что не притрагивалась к нему, чему я был очень рад. Похвалив служанку за все ещё старания, я поклонился и поднялся наверх, остановившись у помещения, в котором дверь отличалась от остальных особой толщиной и истерзанностью. Комнатой этой был кабинет, а медлил я, ибо знал, чем чревато входить туда. Внутри я узнаю правду, а вместе с тем очередной раз побеспокою душу покойника, которая точно находится именно здесь. Отринув все сомнения, я вошёл и в моё лицо тут же хлынула целая волна пыли, пробравшись через которую моему взору был представлен довольно большой документ, лежавший на столе и чей вид был крайне истрёпанный и помятый, но всё же эта жалкая кучка бумаг манила меня. Сев за стол, я открыл его и принялся читать.

III

Первую часть весьма объёмной рукописи составляло дело Рэндольфа Пинкмана, достаточно важное для представления того, о чём речь.

Местный ремесленник, всецело посвящал себя заботам о дольно скромном числе овец, в которых видел замену семьи, и своему хобби по созданию чудного вида барельефов на глиняных дощечках, один из которых и завоевал внимание Говарда Картера.

Познакомились же дядя и Рэндольф просто. В тот день двоица сидела в баре, и за неимением компании они разговорились меж собой. Пинкман поведал дяде о своих видениях, которые он изображал на своих глиняных рельефах, а после же пригласил дядю к себе посмотреть на его искусство, чему последний был неслыханно рад, ведь подобные темы всегда захватывали его дух. Тогда он ещё и не подозревал чем всё это обернётся…

На следующий же день старик исполнил своё обещание, придя к Рэндольфу. То былая небольшая изба с каменной пристройкой и причудливыми флажками на её крыше. Сам же её хозяин, как будто и впрямь ждав гостя, изъявил небывалое гостеприимство судорожно бегая из угла в угол, то беря какие-то подносы, то кладя их куда попало, всё время приговаривая что-то про себя. Причиной такого состояния Рэндольфа послужила горячка… или лучше сказать лихорадка с нетипичными для неё симптомами.

О них можно сказать немногое, а именно при нём была лишь головная боль и лёгкое расстройство рассудка, заставляющее быть то ли помешанным, то ли тревожным. У самого скульптора эта выражалось в зацикленности на своих мыслях по поводу циклоидных тварей, являющихся ему во снах, с сопутствующей такому состоянию неуклюжестью как в мыслях, так и в действиях. Как говорил он сам, болезнь эта часто преследовала его после беспробудных странствий по миру грёз в поисках новых и новых идей, посему предложил дяде не переживать об этом, а просто взглянуть на то, за что тот всякий раз платился рассудком. Говард будучи человеком не эмпатичным и даже в каком-то роде эгоистичным, с радостью принял его предложение.

Итак, двоица проследовала в мастерскую, всю уставленную вылепленными из глины сюжетами ближе к верху стену, а снизу различными мешками с материалами и инструментами. По середине комнаты стоял необычный стол, созданный Рэндольфом собственноручно; по центру его была большая прямоугольная дырка, в которую был вставлен недоделанный барельеф, а по бокам были вырезаны специальные углубления для инструментов, большую часть которых составляли различные ложечки и ножики. По углам помещения внушительного размера стояли колонны, украшенные красивейшими рисунками мифических существ, о которых и дядя и сам Рэндольф читали в старинных мифах и легендах. Сам прямоугольный потолок на себе имел символичную картину, изображавшую древнюю Богиню всея Искусства Арсиду у ныне несуществующего народа центральных земель…

Оглядев всё вокруг, Говард, преисполненный одухотворения, взглянул на скульптуру, лежащую в столе, и с неким отвращением от её жестокости, стал тщательно рассматривать искусство, в поисках вещей, способных заинтересовать его старый и искушённый ум. Изображал барельеф тринадцать расчленённых овечьих тел, четыре из которых не имели на себе ни волоска шерсти. Над ними же стояла статуя некой нагой и прекрасной женщины, хотя скорее молодой девушки не более двадцати лет отроду, со злорадством и пренебрежением, смотревшая прямо на самого Говарда, заставляя холодок бежать по его спине. Руки её спускались до земли, полукольцом обхватывая трупы, выложенные в форме полукруга, чьи концы были направленны в противоположную сторону относительно величавых и изящных конечностей. Ног у статуи не было; быть может, они были врыты в землю, как и всё остальное туловище до талии.

Как рассказал сам странник по снам: то было отвратительное место, где небо окрасилось в бардовый цвет, словно лишь начавшая застывать кровь, а трава собой более напоминала болотную тёмно-зелёную муть, чем привычное нам растение. Таковы были только его редкие видения, как стало ясно из громкого и горячего разговора, так сильно впечатлившего Говарда, ранее не сталкивающегося ни с чем подобным. Я и сам до селя и не мог поверить в реальность подобных чётких снов, но всё же что-то в словах Рэндольфа смогло меня убедить в искренности и правдивости его слов. Возможно, причиной тому стали и мои недавние грёзы, так сильно испугавшие и возбудившие меня на поиск ответов об их природе, а быть может ключевым фактором послужили те записи, в коих Говард описал трёхмесячный период, за который он каждый день ходил к скульптору и записывал его сны.

Итак, как ясно из написанного мною выше, дядя достаточно длительное время сотрудничал с мистером Пинкманом и время от времени и сам пытался обрести этот чарующий навык. Однако, как оказалось для подобной способности нужна была генетическая предрасположенность, а посему сколько бы дядя ни пытался – ничего не выходило. Как сам он пишет об этом: «Подобная моя несостоятельность в делах странствий по снам даже смогла загнать меня тупик и… нагнать тоску, да. Мечта была разбита, но, оно, наверное, и к лучшему». Написав эти строки, Говард уже перестал описывать свои попытки, а сконцентрировался на рассказах Рэндольфа, находя в них всё больше и больше удивительного, как например целую серию грёз, объединённых одним и тем же сюжетом, или же цикличную версию одной и той же истории, в коей менялись лишь незначительные, на первый взгляд детали, при более тщательном анализе становившиеся ключевыми.

Однако же, весь тот период, несмотря на удивительные странствия, был наполнен некой паникой для Говарда Картера и Рэндольфа Пинкмана по поводу того самого сновидения с овцами, ведь с тех пор по городу прокатился слух о возрождении некогда исчезнувшей с лица земли секты, которая также, как сейчас, похищала скот для своих еретических и омерзительных обрядов. Но, как ни странно, никаких схожих или хотя бы отдалённо напоминавших видений ремесленник не наблюдал, чему, по правде, был сильно рад по причине ещё живых воспоминаний того, быть может, иррационального ужаса по этому поводу, обернувшегося странной болезнью, от которой к тому времени не осталось и следа. Дядя же, ведомый порывами глупейшего любопытства, напротив жаждал его повторения.

К сожалению, спустя неделю желание Говарда исполнилось и в сон к Рэндольфу Пинкману явился сюжетец почти такой же, как и тот. В нём было всё по-прежнему: красное небо, статуя, мёртвые овцы; единственное, что заимело изменение – количество выбритых наголо овец и внезапно ставшие светиться знаки, при взгляде на которые у Рэндольфа начинался звон в ушах и всё как-то менялось в более сюрреалистическую сторону.

На небесной тверди вдруг стали вырисовываться фигуры, не имевшие определённое количество граней, а земля вдруг приобретала черты болотной вязкости, что аж ноги застревали. На сей раз незатейливый посетитель «страшного мавзолея» подошёл напрямую к статуе и направил на неё разгневанный взор. В ответ на это до его носа донёсся омерзительные запах, подкосивший ноги, однако открывший вид на знакомую гору Аалисим где-то вдали. Тогда-то скульптор и понял откуда следовало ждать беды. В душе его зародилось иррациональное желание, относительно страха: взобраться на древнюю скалу и встретить всё увиденное во сне наяву. Когда он осмыслил это, то наконец заметил надпись у оголённого пупка каменной девы, выгравированной здесь, в мире снов, во времена, когда человечество ещё не существовало как вид. Гласила она что-то непонятное, неподдающееся уже до предела напряжённому человеческому разуму. В прочем, несмотря на это, наш герой попытался её прочесть, но, увы, не успел, ведь почувствовал, как трясётся земля, а обернувшись узрел причину этого.

Руки, ранее неживого монумента, вдруг с грохотом стали двигаться, поднимаясь вверх, прямо над головой Пинкмана, а глаза же устремились на него, изобразив на себе язвительное презрение к сущности подобной ему. Так проглядели они друг на друга с секунду, после чего, сложив руки, оно со всей силы ударило Рэндольфа Пинкмана сверху вниз. На этом сон окончился.

На следующее утро дядя обнаружил Рэндольфа прикованным к кровати в состоянии близком к безумию. Мужчина всё бредил, то и дело видя в Говарде кого-то давно ушедшего. Речь его была сбита. Бывало даже он мог не договорить какое-то слово и перейти уже на другую мысль, делая это с незавидной регулярностью. Температуры у скульптора не было, но глаза закатились назад. Можно было сказать точно: коли не вывести Рэндольфа из подобного состояния сейчас – будет слишком поздно. Имея небольшое представление о подобного рода работе, Говард смог вывести друга из состояния безумия, но не смог искоренить заразу. Однако, даже так, ремесленник оказался способен нечётко, но рассказать о случившемся…

Видя явно проблему, дядя вызвал врача, постановившего факт отречённости разума ремесленника от земного мира и прописавшего ему этот чёртов морфий, являющийся без сомнения болезнью всей нынешней медицины. Под действием зелья скульптор кое-как пришёл в себя, но знатно подсел на него, часто злоупотребляя чарующим и в то же время разрушительным эффектом лекарства.

Прошёл ещё один месяц и ранее жизнерадостный и мечтательный Рэндольф окончательно лишился рассудка и прежних увлечений, став в крайней степени затворником. Даже внешний вид его усугубился: на подбородке выступила ранее не проявлявшаяся проседь жёстких и уродливых щетин, волосы же его окончательно потеряли форму и благородство, ныне более напоминая колосья сухой пшеницы, а взгляд… О-о, взгляд и вовсе лишился ума и света, присущего всем живым и здоровым, напоминая то, как на людей смотрят отчаявшиеся в жизни «старики», прошедшие через войну и другие ужасы. Все дни полоумный Пинкман прожигал лежа на кровати и предаваясь эйфории наркотика, размышляя о всяком разном, лишь иногда вступая с Говардом Картером в осознанный диалог. Сны тогда, как ни странно, обрели новый размах. Быть может причиной этому было раздутое одиночеством и пагубным образом жизни воображение, но в рассказах его Говард находил некое спокойствие, ведь не надеялся на выздоровления товарища, а только желал, чтобы душа скульптора попала в столь чарующий мир грёз. Увы, ожиданиям дяди не довелось сбыться, ведь спустя некоторое время Рэндольф окончательно пропал, прослышав про исчезновение его любимых животных (с которыми изредка прогуливался в периоды спокойствия) и, видимо, отправился их искать на гору Аалисим.

Не знал тогда мой дядя какого приходилось другу и понял это лишь тогда, когда Рэндольфа нашли мёртвым у подножья скалы. Тело его строго настрого запретили видеть кому-либо, но Говард всё же смог тайком нарушить запрет и то, что он увидел, повергло в шок учёного, ведь тело его некогда живого друга было изуродовано до неузнаваемости. Глаза были нездорово выпучены, так что можно было увидеть обратную сторону глазного яблока, руки и ноги были скрючены под неестественным углом, голова же, приплющенная и местами разбитая, покрылась гематомами, кожа заимела какой-то неестественный зеленоватый цвет.

Решение полиции заключалось в падении ремесленника с огромной высоты, отчего и выглядел он столь плохо, но мой дядя, лишь увидев тело, сразу понял, что причиной его смерти точно не было просто неудачное обстоятельство. Сомнения свои он подтверждал ужасным запахом от тела мертвеца, не имевший аналогов в реальном мире. Говард был убеждён, что смерть Рэндольфа Пинкмана была вызвана столкновением с той самой сущностью из его сна.

Прочитав эту часть работы, я и сам подумал о том же, ведь не мог и представить себе как человек в таком состоянии мог сам подняться в горы… Ныне я уже и не припомню отчего меня так поразила и убедила эта история, должно быть схожестью видений Пинкмана с моим недавним, вместе с юношеским энтузиазмом закрыть это дело, чего мне так и не удалось. Однако, спустя некоторое время суровых и фанатичных поисков я всё же смог раздобыть с десяток газетных вырезок о данном инциденте. Не могу не поразиться как всяческие репортёры обходили неугодную кому-то правду, делая из мечтательного скульптора посмешище и откровенного безумца… Но вот, всё же я смог отрыть самую первую статью по этому поводу, в которой какой-то журналист пишет о странном запахе от тела и нехарактерных ранениях будто какой-то кислотой. Похожие вырезки были и в самой рукописи, но они не отличались подробностью и всем таким, лишь давали смутные намёки из-за их раннего на тот момент выпуска, хотя… хочу отдать должное, Говард Картер своим тщательным анализом смог убедить меня в правдивость этой истории.

IV

Следующей частью, быть может самой большой из представленных двух, является дело доктора Уайлда Скотта, относящееся к событиям последующим смерти ремесленника и придающим ещё более пугающую и реальную значимость всему тому, что его сгубило, а также дающее мне и дяде стимул задаваться вопросом о всём том, что сокрыто от наших глаз и что в действительности представляет угрозу всему людскому роду.

Профессор Говард Картер долгое время после кончины Рэндольфа Пинкмана размышлял над смыслами и знаками в тех снах и барельефах, кои до сих пор висели в его захламлённом кабинете. Делая различные заметки по этому поводу, он часто обращался к потаённым книгам, лежавшим в достаточно обширной коллекции библиотеки Монса, потратив на их добычу кучу денег и времени. Однако, несмотря на все усилия, учёный был рад плодам своих трудов, ведь смог выявить древнюю природу этих символов, что относилась по меньшей мере к эпохе Зарождения. Кончилась она вот уже как более сотни веков назад, в то время, когда род людской только-только обрёл свой привычный вид. В те времена и Ангелы, и другие Небесные существа всё ещё ходили по Земле, вмешиваясь в жизни более низших, смертных существ. Тогда-то и стали впервые зарождаться различные культы в честь неких существ, которых ныне называют Великими Ведьмами, Держателями Бездны и Ушедшими Престолами, чьё упоминание в суе карается смертной казнью иль чем-нибудь куда более страшным… Существа эти были противниками Небес и между ними происходила бесконечная бойня, исход которой неизвестен никому из ныне живущих. Но, несмотря на это, многие из вселяющих ужас демонов ушедших эпох имели дар, способный, как и сделать простого человека равным Небесным Существам, так и превратить их в сгусток безвольной массы. Ведомые смутной надеждой, люди из года в год обращаются к Тварям в надежде заполучить дар, способный возвысить их над миром, но вот чтó они получают в ответ на молитвы… известно лишь Всеведущим Старцам, кои ушли из мира людского в Великую Бездну так давно, что воспоминания о них остались лишь в древних книгах. Однако Говард Картер не растерял своих стремлений узнать правду и в поисках своих смог найти имя, возможно как-то связанное со всей этой историей. Гаус Амброзия - так оно звучало и принадлежало древнейшему пастору, основавшему Монс и каким-то образом связанного с не так давно бушевавшей в этих краях сектой, смерть которой ознаменовалась нашествием лесных и иноземных монстров на город, выкосивших половину его населения. Событие это заимело название «Трёхдневная Бойня». Но каким образом легендарный священник был связан с этими мерзкими существами было непонятно. Из-за этого учёный впал в раздумья и апатию, неспособный найти ответов даже на тех полуразрушенный скрижалях, ради которых он пробрался ночью в подземное хранилище городской ратуши по наводке одного из его наёмных разведчиков, чуть было не попавшись. Именно в такой момент к нему в дом и явился доктор Уайлд Скотт.

Уайлд был человеком крайне странным и специфичным как внешне, так и по характеру. Он был ростом чуть ниже среднего, притом очень худой. Уши его были расположены в странной асимметрии, так как правое ухо было в нормальном положении, а левое находилось в два раза ниже, да и при том чуть выдвинуто вперёд. Глаза доктора были разного цвета: одно кристально голубое, а второе чёрное как ночь без фонарей. Уголки потрескавшихся губ изображали вечно саркастичную ухмылку, а нос, видимо когда-то поломанный, смотрел вправо под диким углом. По натуре же мистер Скотт был скрягой и циником с лютейшим помешательством на теме всяческих культов и давно ушедших существ, коих он называл не иначе как «Истинные Престолы», притом допуская фатальную ошибку, ведь таковыми можно было назвать лишь некоторых из тех, о ком он всё чаще говорил. К примеру, многочисленных ведьм моря я бы лично отнёс к сущностям, коих что-то породило, быть может Великая Ведьма Моря, а мистер Скотт же без раздумья кликал их «Истинными Престолами». Но это, впрочем, неважно, ведь Уайлд, сколько бы странным он ни был, привёл моего дядю к ответу на многие вопросы своей историей, берущей начало при осмотре тела Рэндольфа Пинкмана.

Это был вечер пятницы и тогда Уайлд Скотт по своему обыкновению сидел на работе допоздна и, так как других врачей к тому времени не было, тело передали именно ему, заключив следующее: упал со скалы. Но, лишь увидев труп, Уайлд, как и дядя, сразу понял, что дело здесь не чисто, а став допрашивать полицейских только убедился в этом, получая на свои навязчивые вопросы раздражённые ответы, гласившие: «Мы все знаем, что заключение неверно, но что-то делать с этим мы не будем из-за нависшего над всеми страха». Вследствие всех этих факторов безумный врач отправился в поход, собрав с собой небольшую группу из добровольцев, которые на самом деле не ведали смысл всего этого пути, думая лишь о чарующем дух виде с горы Аалисим на древний как мир горный хребет Áлтифлид.

По пути доктор Уайлд Скотт искал странности и символы, останавливаясь почти у каждого камня и дерева, чему были очень не рады его спутники, но вскоре его дотошность дала плоды и был найден первый из символов, изображавший странного вида спираль в ромбе, при взгляде на который у всех, кроме подготовленного к подобному Уайлда, закружилась голова и проявился рвотный рефлекс. Позже, Говард подтвердил идентичность символа на дереве и центрального на барельефе, что дало напарникам повод связать сон скульптора с реальными событиями. Возвращаясь к походу, после лицезрения подобного многие вернулись обратно в город, а те же, кто остался, ведомые глупой жаждой приключений, в последствии пожалели о своём решении окончательно утратив сознание на некоторое время при виде второго знака, который вызвал чувство тревоги даже у искушённого всем таким доктора, ведь изображал он две параллели, скреплённые одной секущей в какой-то странной ломанной линии, при взгляде на которую в сознании начинали всплывать ужасающие воспоминания о том, чего не было.

Поняв, что дальше будет лишь хуже, он зарисовал всё, что имел и отправился обратно в город, где усердно изучал всё, что удалось найти и пришёл к выводам о таящейся внутри знаков зашифрованной молитве, текст которой древнее всех известных и был лишь один человек, способный подсказать ему решение этой беды. Незадача была в его недавней смерти, а посему единственным выходом в сложившейся ситуации было нахождение того, кто способен был бы прояснить всё случившееся с Рэндольфом Пинкманом. Так он и вышел моего дядю, принеся с собой строчки с личной интерпретацией молящей речи, в которых хоть и была какая-то крупица истинны, но столь несущественная, что даже Говард не решил оставлять её в рукописи, ссылаясь на «недостоверности материала».

Также из диалога с доктором прояснился факт давних странных обрядов и обычаев некоторых из наиболее пугающих местных, кои они позаимствовали у горных народов, покинувших эти земли пару веков назад, так интересовавших рассказчика ввиду тех пугающих дух последствий их деяний и причастности тех людей к на сей день безымянной то ли Богине, то ли Ведьме по приданиям отнюдь не спящей и уж точно не мёртвой, а скорее выжидающей подходящего момента для свершения своего коварного плана. Учитывая всё сказанное Уайлдом, несмотря на дурной нрав напарника, он принял решение позволить ему работать вместе, после чего начался двухгодичный поиск информации по поводу разгадки потаённого ужаса этих мест.

V

Весь процесс поиска я описывать не буду, пройдусь лишь по основным аспектам ввиду моих ограниченных временем ресурсов, ведь в шкафу у меня осталась лишь одна порция зелья, а без него смерть моя наступит раньше, чем мне хотелось бы.

Итак, начав свои исследования Говард и Уайлд первым делом приступили к поиску информации о тех, кто предположительно мог бы знать про все происходящие события и по их мнению такими людьми в большинстве были не те, кто проводил все эти обряды, а кто-то богатый, быть может даже живущий в соседнем от них доме. Пришли они к этому выводу просто – предположив, что в ином случае в рамках закрытости и автономности города, властители бы его подавляли все подобные движение, как делают они со всем им неугодным, чего не происходит с этой нависающей угрозой. Обычные помешанные же в таком случае представлялись не иначе как пушечным мясом, с помощью которых они пробовали новые и новые взаимодействия с Безымянной Богиней. Приняв эту версию за правдивую, двоица, как бы странно и опасно то ни звучало, стала то и дело наведываться к чудакам этих земель, штурмуя лечебницы и захолустные домишки, с расспросами об их обрядах и покровителях. Принято это решение было специально, более из отчаянья пред столь огромной опасностью и безысходностью, ведь иные способы могли затянуть расследование на долгие годы, которых, быть может, у них и вовсе не было.

На протяжении долгого времени никаких последствий своих расследований они не ощущали, что давало им некоторое спокойствие, однако и вгоняло в тоску из-за скрытности всех опрошенных ими людей: многие не говорили ничего, впадая в состояние транса после того, как речь заходила о деле, другие же, хоть и давали более внятные сведенья, но их всё же критически не хватало не для каких выводов. Так и получалось, что на протяжении целого года Уайлд с моими дядей не заимели значительных успехов и уже было сами хотели идти в горы к месту, куда вели треклятые символы. Вдруг мистер Скотт как бы случайно повстречал на улице одного старика, спешно загнавшего его в свою обветшалую квартирку с гниющем потолком, при том все окна и двери, кроме одной, в ней были закрыты досками. Внутри, как описывал Уайлд было до ужаса сыро и грязно, даже кровать обладала серым цветом застоявшейся воды. В такой обстановке этот чудак усадил доктора за свой стол и под светом лампы рассказал наконец то, чего два исследователя так долго искали и то, за что оба из них впоследствии потеряли сон.

Как пишет дядя, он поведал Уайлду «тайну, закрытую за семью замками», а именно про день, зовущийся Бессмертным Пиршеством, что при его полном размахе способен перевернуть глубины мироздания, окрасив небо в тот самый цвет, который некогда во снах видел Рэндольф. При таком раскладе на Землю вновь спустятся твари, дремлющие в райских пущах, что начнут вновь Вечную Войну меж двух царств, некогда уже раз сломавшую привычный порядок, закончив эпоху Зарождения. Поведал он и о том, как люди в «бледных масках» хотят это устроить с помощью тринадцати умерщвлённых овец и девы, о чьей судьбе можно говорить лишь шёпотом, скрывая подробности, настолько по словам старца она будет ужасна. И зная ныне все подробности, я с досадой понимаю всю истину слов нищего...

Уайлд же усомнился в размытых формулировках рассказчика, но тот объяснил необходимость скрывать все подробности и напоследок сказал о том, как его заставляют совершать различные похищения и в случае провала жертвовать своей плотью, после чего, дабы доказать правдивость заявления, снял с себя одежду до изодранных трусов. Даже сейчас, перечитывая работу меня пробивает рвотный рефлекс от представления этих уродств, посему напишу лишь про гниющие раны у подмышек нищего, с которых текла вязкая желтоватая жижа, пахнущая разложением, а также про отчего-то непрестанно кровоточащие раны на руках, окружённые некрозами. Увидев всё это, мистер Скотт решил, что старик ему не врёт, хоть и допускал мысль о его полоумии, несмотря на внятное выражение речи. Однако, даже доктору, привыкшему видеть подобное, отчего-то стало противно, и он в спешке убежал оттуда, явившись спустя недолгое время к дому Говарда весь объятый первобытным ужасом. Из-за него Уайлд несколько дней был недееспособен…, да он и говорить толком не мог. Всё мямлил несвязные речи про «кукольное шествие», где эти самые «куклы» не были игрушками, а являлись душами некогда падших в этом жестком обряде людей, объятые искажёнными мясными оболочками.

Сам же Говард за дни болезни Уайлда безвылазно работал над предыдущей частью документа, время от времени всё пытаясь разгадать смысл этих символов, но безуспешно до момента, пока кто-то не оставил под его дверью том под названием «Номомизотон», написанный более десяти веков назад неким бесфамильным дьяконом Робертом. В нём же он с радостью для себя обнаружил подробное описание каждого из символов, прочитав которые, профессор с ужасом закрыл книгу и стал в панике ходит кругами, как безумный, грызя свои пальцы до крови. На этом его запись об разгадке символов кончается, как и почти вся документация следом идущих событий до последней недели его жизни. Тогда, когда я ещё не понимал значения подобного действия со стороны холодного и видевшего всякое мерзкое профессора Говарда Картера, но предположил, что от встречи с правдой дядя слегка потерял голову, ведь последней фразой в его рукописи было: «…И Ведьма наконец начнёт свой пир».

Следующие записи, промежутки меж которыми варьируются от часа до нескольких недель в себе несут малоценности и являются параноидальными и испуганными замечаниями дяди о всё более появляющихся всюду «бледных масках». И Уайлда и Говарда всё более посещали мысли о прекращении расследования, но… увы, что-то тянуло их в ту бездну так сильно, так беспрерывно, отчего дядя стал беспокоиться о воздействии на них хитрой магии Ведьмы.

Итак, настала последняя неделя жизни Говарда Картера. Конец всех его записей, финал которых заставил меня тогда с ужасом захлопнуть весь том и на целый день впасть в раздумья насчёт мною увиденного! Так меня поразила эта часть работы, что после долгих дум я всё же решил не описывать её как раньше, а прикрепить сюда весь отрывок целиком.

………………………………………………………………

3 мая

Итак, прошла целая вечность с того момента, когда я перестал писать сюда полноценные отчёты, но на то у меня была особо веская причина, достойная подобного поведения.

За время моего «отсутствия» мы с доктором Скоттом наконец смогли разрешить весь тот некогда донимавший нас вопрос и… О, Господи, для чего всё это было? Неужели так важно моему дурному уму было знать разгадку?.. Но да не важно. Сейчас я вполне нахожусь в безопасности, спасибо моему дому, имеющему столь верную слугу и кучу потаённых ходов, за это! Единственной отчего мне и до сих пор грустно, так это за смерть некогда моих двух друзей. Посему, решился закончить эту работу я только в их память, как о тех, без кого бы я ни смог хоть и на время, но остановить тот ужасающий ритуал…

Случилось это накануне Вальпургиевой Ночи, что крайне почитаема в здешний краях, о чём мне поведал Уайлд с призывом именно в ночь с 30 апреля на 1 мая наконец совершить так давно запланированный поход на гору Аалисим, где в позапрошлом году погиб бедный Рэндольф Пинкман. Я согласился, но с самого начала меня одолел весьма понятный мне страх вновь узреть эти символы и нарушить их чтение должными там быть сектантами, ведь в таком случае лишь одному Господу и Богохульной Ведьме Йон известно, что случится. К тому моменту мы уже оба прочли «Номомизотон», а потом ведали какие слова мы должно произнести в случае самого неприятного из исходов, как знали и то, чем чреваты подобные игры с нечестивыми заклинаниями. Но Уайлд настаивал, несмотря на мои предостережения, лишь усмехаясь с моей трусости, беря на себя бремя чтения речи вслух. Мне лишь оставалось только взять с собой книгу и совершать необходимые жесты.

На следующий же день, так как то было 29 число, мы снарядились и с самого утра отправились в тот тёмный и глухой лес. Доктор строго настрого мне запретил сходить с намеченной тропы, аргументируя это кишевшими в лесу тварями, невиданными человеку, который провёл львиную долю своей жизни в Глоринбурге, столице государства. Я послушал его и до начала заката наш путь был безопасен, пока мы не встретили первый знак. Изображение его было описано мною выше, посему на сей раз расскажу лишь про удивление, постигшее Уайлда по причине свежести этого знака, как было ясно из ещё не успевшей очерстветь красной жидкости, напоминавшей кровь, из которой и был выполнен тот символ на дереве. Было решено его обезвредить, что далось нам с некими трудностями из-за из ниоткуда появившихся приступов тошноты и сонливости. После того, как молитва была прочтена, ранее бывший здесь рисунок вспыхнул алым пламенем, потухшим через секунду, после чего дерево, на котором и был он нарисован, вдруг сгинуло, оставив от себя лишь памятный сухой ствол без листьев. Меня вся эта процессия приятно удивила своей то ли красотой, то ли загадочностью; Уайлд же стоял недвижимый и не удивлённый (видимо такое для него в порядке вещей после прочтения проклятого «Номомизотона», которому он предался куда сильнее меня). После, мы отправились дальше…

Поднимаясь на гору, мы застали самый разгар чарующего вида закат, обливший белый горы в пунцовый цвет, почти что розовый. Мой дух резко захватило так сильно, что я чуть не забыл про нашу цель! Лицезрения подобного величия явления, когда великий и древний горный хребет Алтифлид меняет свою раскраску, а до смеха малый отсюда город как гирлянда блестит только начавшими зажигаться огнями создаёт ощущение присутствия Бога на Земле, ведь, сколь бы материалистом я ни был, не могу вообразить себе создание такой громады без чьей-то руки. Однако, хоть и такой вид успокаивал, я не мог забыть о нависающей над нами угрозе, явным осознанием проходящей между мной и Уайлдом, куда сильнее чувствующем грядущее. Подбираясь всё ближе к намеченной точке, символы стали встречаться всё чаще и чаще и к моменту нашего недлительного привала под покровом ночи мы обезвредили уже порядка восьми из тринадцати и вот, совершали подобное с девятым, тщательно спрятанным под углублением в скале в мелких кустах. Стоит отметить, что с их расположении была периодичность: каждые сто сорок метров был один из них и каждый последующий символ обладал всё эффектом всё сильнее. Если первый из них вызывал тошноту, а второй головную боль на подготовленный ум, то седьмой и вовсе путал воспоминания; восьмой же заставлял впасть в необычайного объёма грусть, при которой так или иначе хочется спрыгнуть вниз кубарем. И вот, мы оба стояли у девятого и не понимали, что и делать: с одной стороны доктор Скотт настаивал на моей несостоятельности в этом дела, а с другой стороны одному ему никак с этим справиться было нельзя. Потому-то, как бы мне это не нравилось, было принято решение закинуть в себе достаточно большое количество псилоцибиновых грибов для снижения эффекта и приступить к обезвреживанию.

Сам процесс я помню не сильно из-за оказанного на меня магического влияния, а вот Уайлд, сожрав грибов больше, чем в силах какой-либо человек, оказался после в состоянии какого-то странного опьянения и сперва всё твердил о каком-то мире, подвластном лишь тем, кто способен путешествовать по снам, а также о обитающей в нём некогда великой Богини с серыми волосами, падшей в схватке с Ведьмой Йон. Всё это происходило до момента, пока он не пришёл в себя, а когда это всё же случилось, доктор молча встал и попросил не спрашивать его более об увиденном и в принципе был холоден и скрытен. Впрочем, меня это не сильно волновало, ведь подобное состояние свойственно ему с момента нашего знакомства. Однако, проблему составляло более его грядущая нерешительность в вопросе обезвреживания знаков, и мы оба договорились больше не заниматься этим, ведь 9 из 13 были уничтожены, и полноценный обряд должно быть провести без них невозможно. На том и порешили, и пошли дальше вверх, примерно к полуночи придя на некий выступ, с которого брала начало мелкая, но до ужаса смертоносная горная река Сарй’а, и откуда, казалось, весь мир был как на ладони. Вокруг росли низкорослые дубы и кустарники, а трава была ярко-зелёного цвета, словно с полей в начале весны. У самого устья росло одно деревцо, вполне нормального размера с искривлением ствола, что напоминал собой луну. Вокруг было тихо, лишь взобравшись на невысокий выступ, с которого мелким водопадом стекала вода, мы вдруг услышали звуки совместного пения. Голосов было чуть больше десяти и все они исходили из одного места – пещеры, чуть глубже в скале. Заручившись пламенем из моего огнива, я и доктор Скотт пошли внутрь, пробираясь через крайне низкие потолки, по мере улавливая становившееся сильнее пение.

Итак, наконец мы стояли посреди довольно большого и круглого помещения в пещере, затаившись в кустах и из далека наблюдая и разглядывая всё, что там происходило. Моё внимание сразу же захватила на выточенная в стене и, наверное, крайне древняя скульптура женщины из снов Рэндольфа. Была она не то, что бы большого размера, - только полметра в высоту, - но вызывала неподдельный ужас своим видом: кожи на изображённой почти не было, только на черепе и плечах, кости груди торчали, огибая каменное сердце, источавшее чёрную жижу, текущую также и из пустых глазниц; рот её выражал боль и ужас; пред ней стояла свеча синего свечения. Не знаю отчего, но мне вдруг захотелось прикоснуться к ней или даже стать одним целым и, слава богу, я смог подавить в себе это желание, ведь… Впрочем, об этом слегка попозже. Стены и пол там были окровавлены в форме последнего, тринадцатого знака, огибающего вообще всю комнату. Кровь же та была высосана из двух десятков животных, среди которых были и волки, и овцы, и олени, и прочие. По среди комнаты, у статуи, стояли тринадцать человек, унисоном поющие молитву на неизвестном никому языке. Смотря на это всё дело, я невольно задумался о том, что ритуал, проводимый здесь не тот, о котором мы читали, и не тот, который видел мой погибший товарищ. Должно быть это было какое-то приготовление или нечто похожее… Тогда подобных мракобесий было и не одно (не могу говорить точно, не знаю… Хочу только выразить свои предположения), а мы стали свидетелями не того, к чему готовились, а некоего «танца», куда более мелочного и не должного нас как-либо интересовать и всё же!.. И всё же сия кровавое пение стало губительным для, итак, потрёпанного разума Уайлда, и он вышел из кустов. Пошёл прямо к танцующем. Те расступились перед ним, словно ожидали такого исхода…

Скотт прикоснулся к статуе и раздался ярчайший свет. Тогда он и пропал. Осталась только всё промокшая в крови одежда.

После я достал из своей кобуры пистолет, припасённый мной, и убил всех там находящихся кроме одного (пуль не хватило), которого прибил уже найденным мною камнем. Им же я разбил проклятый монумент.

Долго бежал я по склонам горы Аалисим, спотыкаясь и падая, чуть ли не лишаясь жизни, пока не вернулся домой, где в беспамятстве пролежал добрых два дня, пока милейшая Сюзи за мной ухаживала. Хвала Сюзи, без неё, я бы точно умер.

4 мая

Сегодня ходили в полицию, рассказали обо всём случившимся, но эти синие мундиры посмотрели на меня как на дурака. Ха! Я надолго запомню их лица, когда узналось про действительное исчезновение Уайлда Скотта!

К слову, они вдруг стали думать на меня… надеюсь всё это мне не причудилось, и я не убил в действительности друга.

5 мая

Её нет! Пещеры нет! И Уайлда тоже! Какого чёрта? Может это было лишь сном… Нет, вряд ли, если бы так и было, то доктор Скотт точно бы был бы жив, аль мёртв, но тело-то нашли бы?

А если и нет? Наверное, это проделки магии. Что ж, благо я жив и в полном здравии рассудка для продолжения дела.

«Бледных масок» больше нет… кажется, это дурной знак, хотя, быть может, во всём виновата паранойя... Я сказал Сюзи, если что, отправить письмо Алеку, надеюсь мои рукописи к тому моменту не пропадут.

6 мая

Сегодня поспокойнее, вроде даже и день хорош.

Решили пойти с Сюзи на рынок, прикупить фруктов. Это должно меня расслабить.

………………………………………………………………

VI

На этом весь посмертный труд дяди подошёл к концу, и я наконец закрыл документ, отложив его в один из ящиков стола. В тот момент я находился в шоке от прочитанного и увиденного мной в зарисовках, прикреплённых к делу. Мне казалось, словно я узнал то, чего не должен был узнать ни в коем случае, хотя на то была и есть лишь моя воля.

Изрядно устав от всего этого, я лёг спать в одной из комнат, не в силах о чём-либо размышлять и проспал до самого следующего дня от лазского будящего меня голоса служанки. После чего я не в самом хорошем расположении духа проследовал на террасу, где меня уже ждал удивительный по красоте и вкусу завтрак, отведав который силы резко вернулись ко мне. Я, желая выплеснуть накопившиеся во мне эмоции стал беседовать со Сюзи по разным поводам: то о работе, то о природе, искусстве и прочем не особенно важном. В нашем диалоге я и не заметил, как прошло более двух часов, по истечению которых она ушла, а в моей душе поселились как одновременно и тоска по дяде, умерщвлённому столь страшным способом; и страх и ненависть, связанные с этим событием. Однако, любопытства во мне так и не убавилось, наоборот, оно всё возрастало и возрастало по мере прочтения труда, пропорционально уменьшающемуся скептицизму.

Весь оставшийся день я провёл в кабинете, сравнивая и дополняя записи моего дяди для составление более полной и правильной картины (которую я и описал выше), и всё получалось до ужаса складно. В конечном итоге я смог составить весь мой план дальнейших действий, которому я верно следовал до самого конца и который, разумеется, вскоре опишу. Единственное мне было неприятно – «Номомизотон» пропал. Его и впрямь нигде не было, так что подумалось, что дядя мог выдумать такую книгу, находясь в почти беспробудном пьянстве всё то время, стараясь этим самым открыть для себя и Уайлда чертоги мироздания, но, как и ожидалось, наркотики и выпивка не привели их ни к чему хорошему; или её мог кто-то унести за время моего здесь отсутствия. Но, впрочем, меня тогда это не сильно заботило, ведь со следующего утра я вознамерился навестить кое-каких предположительно причастных к этому делу людей, будь то пострадавшие или даже организаторы.

С собой я планировал взять и Сюзи, как помощницу, но всё боялся впутывать её в это дело, а посему сперва решил с утра поговорить с ней об этом.

Задув все свечи кроме той, стоящей на столе, я всё думал о том сне, пришедшим ко мне в ночь, когда мы пересекли «черту», где по рассказам Эдварда, начинается её зона влияния. Мне сперва казалось это неким вызовом, но потом я задумался о нём как о предостережении, но отчего? От того, что со мной случилось по итогу? Или же от того, чего я так и не смог увидел? Ведь ныне Монс это… Нет, хватит с меня этих бесконечных мыслей! Я знаю, чего хотела добиться та седовласая девка со свиноподобным вурдалаком, оставив меня один на один с тем ужасным и… мерзким созданием!.. К сожалению, тогда я и не представлял, чем чревато моё любопытство, а потому усмехнувшись с попыток этой твари меня остановить, задул свечу и отправился в спальню.

VII

На следующее утро я сразу же отправился проведать Эдварда как человека, способного пролить свет на на загадку моих снов. Прознав про это, Сюзи изъявила некое нежелание моей очередной встречи с ним, и изначально я счёл это недовольство чем-то вроде беспокойства, однако, как оказалось позже, причина была в другом. Добравшись до весьма неплохого, хоть и грязного отеля, моим ноздрям предстояло суровое испытание по выдержке запаха какой-то гнили, схожей с ароматом от процесса разложения мяса. Что ж, быть может, ныне я бы и отступил, но в тот миг я намерен был всеми силами допросить недавнего знакомого о природе моих, как показалось, необычных даже для этих мест снов.

В вестибюле меня встретила статная и достаточно высокая женщина с роскошными блондинистыми волосами - сама Мериди, - одетая не совсем под стать своему величавому виду: заляпанная и старая рубаха была надета на ней и украшалась какой-то брошкой, какую можно было увидеть и у того старого и подозрительного священника; на ногах были надеты кожаные штаны и что-то вроде тапочек. Видом своими она сперва не вызвала у меня подозрений, но вот в дальнейшем, судя из запутанности короткой и не совсем последовательной в плане изложения информации истории, моё нутро почуяло надобность перепроверить факты, особенно ввиду того, что из её слов я смог вычленить крайне важную и значимую вещь.

Рассказ её должен был быть объяснением отсутствия Эдварда, а точнее сказать – его пропажи. Как оказалось, Эдвард не был здесь лишь гостем. Он стал постоянным жильцом после некого случая, который Мериди описала как: «Спонтанное сумасшествие», - и его изгнания из поместья Богарне, где он служил охранником. После данного происшествия его длительные пропажи стали обыденностью, да такой, что некогда небезучастные перестали обращать на это внимание, списывая всё на странный нрав парня, тем более всякий раз он возвращался невредимым, да даже и окрылённым в некоторой степени. Подобный инцидент случился и вновь, аккурат после его странствия в фельдбургскую лечебницу, не возымевшую на него никакого эффекта.

Спросил я также и про зловоние, на что получил расстроенный ответ о доставке уже подгнившего мяса с фермы близлежащего Коллиса (небольшого фермерского городка у подножья живописного холма).

Весь рассказ её сопровождался тревожным или даже нервным прерыванием после каждого предложения, некоторыми паузами и поправками в местах особенной важности, как мне показалось. Мериди, очевидно, старалась придать рассказу форму, лишённую подробностей, как бы мог описать кто-то непричастный к делу. Закончив, она смотрела на меня странным или возможно раздражённым взглядом; некой солянкой из стыда и ожидания какой-то, ведомой только ей, реакции. Однако моё выражение лица выражало лишь безразличие, ведь уже тогда я отчётливо понимал всю несостоятельность её легенды и, улыбнувшись ей, попросил посмотреть, нет ли у них свободных номером. Якобы мой друг вскоре приезжает ко мне на чай. Когда она отлучилась, я подсмотрел номер, в котором некогда обитал Эдвард. «112», - запомнил я, после чего ушёл оттуда прочь.

Следом я спешными шагами отправился обратно к себе в дом, всё припоминая причастность как Эдварда, так и Сюзи к дому Богарне, что указывало на некую осведомлённость девушки в этом вопросе более, чем я и Говард только могли предположить. Также меня интересовала и сама причина, почему она не рассказала мне или дяде об этом прежде… Что ж, с сего момента и начинается всё то, что так сильно ранило мою душу, ведь Сюзи в доме не оказалось. Будучи человеком не слишком беспокойным, я было решил, что служанка ушла за провизией, хотя то было странно, ибо её, итак, было предостаточно, или в библиотеку, ведь любила читать. С такими мыслями я решил ещё немного вздремнуть, потому что проспал сегодня крайне мало. Однако сна не было ни в одном глазу, а посему, услышав шорохи в прихожей, я сразу же подумал, что Сюзи вернулась и с намереньями как можно быстрее её обо всём расспросить вышел на встречу и тут, взору моему предстали два рослых мужчины, облачённые в бело-золотые мантии с масками…бледными масками на лице!

Я бежал, долго бежал от них в лес, но они были слишком быстры и как только я по наитию добрался до горы Аалисим, был схвачен и вырублен каким-то заклинанием. Последним, что я помню был щелчок пальцами, а после мир потух.

IX

Очнулся я в каком-то подвальном помещении, где повсюду были расставлены свечи с синим свечением. Сам я был привязан к деревянному столу верёвками. Всё тело скрежетало от режущей боли, и, подняв голову, я понял почему. Весь я был изрезан тонкими, но частыми линиями, кровоточащими прямо на глазах. Как я понял после, по глубине некоторых шрамов на сгибах локтей и колен, они пытались перерезать мне сухожилия, но эти ублюдки не успели! Я проснулся раньше положенного и, проходя военную подготовку ещё в колледже, смог развязаться и медленно, ковыляя и издавая тихие стоны боли, покинуть то сырое, уродливое, кровавое место. Вспоминая сейчас, там были и другие столы, за которыми лежали тела неугодных культу людей. Среди них я мог разглядеть и лицо Уайлда, ведь не узнать его даже по смутным описаниям дяди было невозможно. Он был изуродован до крайней степени изнеможения: худощавый, без рук и ног, доктор лежал там, всё ещё дыша, но уже не ощущая своего там присутствия. На тех ложах, где никто не лежал, были следы запёкшейся крови, видимо, то были не первые их жертвы… и, к сожалению, не последние. Запах же там стоял ужасный, такой же, как и тот, в вестибюле отеля, только в разы сильнее, и выбравшись я понял, почему оно было так.

Сверху ужасного подвала без окон находилась комната, собой затмевающая всё, что было прежде. Это был гостиничный номер, по центру которого находилась огромная куча мёртвых и подгнивающих туш животных и людей. Весь сырой и хилый деревянный пол был в крови, отчего меня тут же вывернуло, но изо рта полилась лишь слюна, да желудочный сок. «Сколько же я здесь пробыл?», - спросил себя тогда я. Как вдруг всё резко помутнело и закружилось, должно быть голод давал о себе знать, но, пересилив это состояние, я ещё раз осмотрелся и увидел, что всё помещение освещает маленькая масляная лампа, стоящая за столь же небольшим столиком, на котором был сущий бардак. Подойдя к нему, я взял блокнот в кожаной обёртке, увидев на нём подпись «Эд.Бр.». «Эдвард Брайсон!?» - подумал тогда я. Однако, сколь бы велико не было моё желание его тут же прочитать, за-за двери вдруг донеслись тяжёлые шаги, и, в панике не найдя иного решения, мои ноги устремились к окну, из которого я выпрыгнул наружу.

Чистый воздух тут же наполнил мои лёгкие и заставил живот вновь тошнить. Борясь с этим чувством, не думая ни о чём и держа в руках блокнот как собственное чадо, я рванул в единственное, как мне думалось, безопасное место – в мой дом. Быть может Вам покажется это решение безрассудным, но тогда мой рассудок был на грани с коллапсом. Голодный и обезвоженный, я пролежал там неизвестное мне количество времени, всё то время в меня вкачивали какое-то вещество, заставляющий беспробудно спать.

Не знаю точно кто избавил меня от «вечного» сна. Однако, я на веки ему должник.

Прибежав, я тут же накинулся на еду, из которой были лишь овощи да вяленное мясо, дабы не извергнуть очередную порцию желчи из себя, всё это дело запивая кувшинами воды. Закончив трапезу, я кое-как пришёл в себя и напоследок запил всё это дело запрятанными дядей виски. Находясь ныне во вполне себе здравом уме, я вновь осмотрелся на наличие окружающих меня изменений. Их не было, что означало отсутствие Сюзи здесь всё это время. Факт этот тогда меня сильно взбесил и, поддавшись эмоциям, я разрушил всю так бережно обставленную кухню и лишь придя в себя, обратил взгляд на блокнот, лежавший на единственно нетронутом мною месте.

Собравшись с духом, я взял его, а также взял нож, ведь моя паранойя в ту секунду достигла своего пика. Вложив его в одну из рук и не выпуская до одного момента, я принялся читать.

X

То был дневник, действительно принадлежавший Эдварду, как было ясно из содержания., начатый им около восьми лет назад и по началу достаточно плотный по содержанию и датировкам. Только под конец он стал напоминать хаотично разбросанные по всему блокноту записи сумасшедшего (даже даты шли не последовательно). Изменениям подлежало не только его содержание, но также подчерк, коим оно было написано. От аккуратной и мелкой манеры, парень, в какой-то момент после длительного перерыва, перешёл на уродливую и размашистую. Занявшись его изучением, хоть в тот момент и не сильно подробным ввиду некоторых факторов, ясных из предшествующих и последующих событий, я не могу винить его за это, ведь даже имея представление о том, с чем столкнулся некогда сам Говард Картер, моя душа источала подлинный ужас от того, что я смог вычитать.

Произошло это за долго до приезда Говарда Картера в Монс, а именно восемь лет назад. Тогда юный шестнадцатилетний Эдвард состоял в службе у местного графа де Богарне в роли приближённого к нему слуги. Под «приближённым» я имею в виду то, что был он непосредственно на попечительстве у старика, обучавшего его всякому мастерству, как практическому, так и магическому. Тогда я сразу приметил уже знакомую мне фамилию, а посему ещё сильнее стал волноваться за Сюзи, ведь что-то неладное происходило в особняке этого графа, несмотря на его крайне прилежную и даже… вылизанную репутацию в городе, коей без него до сих пор был бы никому не нужной деревушкой в горах. Однако, даже в ранних записях Эдварда можно было обнаружить неимоверный страх пред персоной Рене, не позволявшей даже в личных записях его хоть как-то обругать. Оно и понятно, читая более поздние записи, становилось ясно, какой именно магией он промышлял. «Магия плоти» - запрещённая в большей части цивилизованного мира, она внушала ужас, совмещённый с отвращением, ибо специализировалась более на телесных преображениях человека и не всегда они были к лучшему… К примеру, из своего опыта вспоминается ситуация, когда мой знакомый Джим Магнули, - ярый фанатик всякой эзотерики и магии, - проводил у себя опыты, связанные с этим колдовством (я был тогда его ассистентом), итогом которых стала бесформенная и зловонная масса, некогда бывшая трупом знаменитого в наших краях доктора. Тогда мы оба раз и навсегда завязали с этим, поняв причину такой её демонизации, уяснив, что ею будут заниматься исключительно поехавшие. Таким человеком и был Рене де Богарне. Не знаю стало ли его увлечение причиной такого характера, или же он и сам был таким с самого начала.

Итак, вернёмся к истории Эдварда. Проводя подобные эксперименты и описывая их достаточно подробно, словно испытывая от этого какое-то извращённое удовольствие (их я не буду описывать по двум причинам: во-первых, это слишком мерзко; а во-вторых, у меня осталось совсем мало времени…). Позже чистота разума парня стала меркнуть, а, так сказать, «добивающей» частью всего его становление стал один из вечеров, проводимых Богарне и ещё несколькими «властителями» Монса. Суть сего мероприятия состояла в безумном пиршестве, на который съезжались умнейшие и богатейшие люди со всего мира. Сам Эдвард знал, какие ужасы на ней происходят, но с самого начала не изъявлял ни малейшего терзания по этому поводу, часто присутствуя на открытии; он был «бледной маской», то есть «охранником». Однако, накануне очередного празднества, должно быть где-то двадцатого апреля, Рене подошёл к нему, сказав: «Мальчик мой, помоги с одним делом. У меня в руках ключ, к тому, чего в глубине души желает каждый… Но, вот незадача, я всё никак не могу им воспользоваться!». В руках же в тот день у него был старый как мир папирус, на котором было изображено порядка тринадцати знаков, тех самых, о которых писал и Говард. Задача парня была разгадать их, чему он очень обрадовался, ведь по юности любил проверять себя, имея достаточно сильную гордыню.

Спустя пару дней, за день до Вальпургиевой ночи, он сделал это и тут же метнулся к Рене, уже ждавшему его. Как оказалось, граф не сильно удивился успеху Эдварда, знав о его талантах, а посему, лишь улыбнувшись, пригласил парня к себе на пир в качестве гостя. В тот момент, пока он радовался, в комнату вошла хрупкая девушка с чёрными волосами. Вид её был скромен и даже мрачен, и угрюм; той девушкой была Сюзи. Недавняя служанка, взятая Рене из детского приюта и, как пишет Эдвард, надобная ему лишь для Богу веданных целей… Бедная юная служанка, сколь же много боли ты пережила… Даже думая об этом сейчас, давно распрощавшись со всем связанным с тем днём ужасом, я не могу не порадоваться, что её страдания наконец подошли к концу… Мерзкий ублюдок Эдвард знал, о чём писал, но ничего с этим не сделал и, довольствуясь своим положением, пошёл прочь под звуки криков девочки, эхом разносящиеся по всему «вампирскому» замку.

Той ночью он не спал, всё упражняясь в мерзких превращениях туш животных, коих добывал с фермы самого графа с его дозволения. Всюду была кровь, подобно тому, как-то было в «У Мериди», но, разумеется, в меньших масштабах. В какой-то момент в комнату к нему зашла Сюзи и безмолвно дала письмо, плащ и маску, после же вышла, - как ехидно подмечает ублюдок, - скрывая тошноту. Эдвард осмотрел все вещи, а уже потом перешёл к письму, открыв которое увидел лишь одно слово: «Ана́стаси». В нём он увидел какой-то особый смысл, а потому запомнил и тут же лёг спать.

На следующее же утро он тут же отправился к Рене, которого у себя не оказалось, зато там было ещё одно письмо, дающее информацию о времени и месте проведения пира, а именно в Большом Зале поместья в девять часов вечера. Завладев этими знаниями, Эдвард отправился в комнату.

В назначенный час он надел на себя всё подобающее и устремился на Пир. Попытавшись войти, его попросили сказать пароль. Слегка подумав, он сказал заветную фразу из первого письма и прошёл. Внутри всё было до нельзя шикарно; «чудеснее обычного», - как он описывает. Новые три золотые винтажные люстры свисали с потолка, словно знаменуя всю важность и масштабность этого события; огромный стол на более чем сто человек украшал мраморный пол, по углам имевший причудливые серебряные узоры. По стенам, кончающихся целым рядом из каменных лож, были разбросаны фрески, изображавшие величие древних Богов и Героев, поверх же них были повешены картины. Все люди там были в масках. В таком одухотворении Эдвард и не заметил, как врезался в толпу людей, после этого весь вечер смотревших на него с презрением. Спас его от этого сам Рене, заприметивший его после этого неуклюжего инцидента, он показал Эдварду его место подле себя и, усевшись, Эдвард узрел страшное…

Внятно он не смог это описать, должно быть из-за шока и… его можно понять, но всё, что я смог вычитать из этого сводилось к безумной пошлости и жестокости, вкупе с ликующей толпой и опьяняющими звуками чтения какой-то неведомой никому из обычных людей молитве. Всё это время Рене и сам шептал какое-то схожее колдовство, но отличающееся некоторыми моментами, попутно поглаживая Эдварда по спине. Далее он вырубился и проснулся уже в своей комнате, в который был и сам граф.

Парень выразил ужас своему господину, на что тот холодно отвечал ему о необходимости данного ужаса для общего блага, которому Эдвард обязан и сам послужить как его любимец. От этих речей обезумевший малый чуть не ударил де Богарне, но от страха скукожился, зарыдал и более не мог сказать не слова. Господин воспользовался его немотой и стал своими речами окончательно подчинять его разум себе, как уже додумал я, ибо с этого моменты записи теряют почти какую-либо связь. По итогам всего этого Эдвард переехал к Мериди, связанной с Рене крепкими узами приятельства и общей цели, откуда он, удаляясь каждый год пред Вальпургиевой ночью, рисует знаки и проводит ужасные опыты для изготовления «тела» для той, кто зовёт себя Йон. Зачем же они хотят воскресить её? Только ли из-за страха? Я всё время спрашивал себя, но нашёл ответ лишь в одном – Йон, - Богохульная Ведьма, - обладала способностью даровать бессмертие, и видимо эти ублюдки хотели именно этого, используя для свершения свей цели проходимцев и просто бедных крестьян, останавливающихся в том самом отеле и так злостно похищаемых! Кстати, о том, почему в тот день Эдвард ездил со мной в карете. Причина этому проста – прослышав про меня в Монсе, они отправили его дабы проследить за мной, приемником дела Говарда… Что ж, у них получилось. Там же я нашёл записи и про себя, и про свои сны, записанные конечно в свойственной ему манере, хоть и приличнее всех прочих. Мне думается, он всё ещё сохранил крупицы разума.

Причина их была в том, что, предположительно, такая тщательная работа моим дядей и мной заинтересовала тех, кому молятся «властители мира», а посему таким образом они насмехались надо мной… Или, возможно, проверяли… Хотя вероятнее и то и то, лишь для забавы пустив меня сюда, они хотели убедиться, что я не сбегу, увидев первые странности и были правы!

Дочитывая письмо, я для себя обнаружил две последние записи: одна из них была с теми самыми символами и их расшифровкой, а другая с чем-то похожим, но по значению диаметрально иным. «Должно быть это обезвредит их!», - подумал про себя я и услышал, как входная дверь медленно открылась.

XI

Услышав подозрительное, я взялся за нож, схватил дневник и спрятался за одним из больших горшков, полностью скрывающем меня. Я старался почти не дышать, ведь вскоре пред моим взором предстал огромный, почти в два метра ростом, мужик, облачённый в золотую мантию и уродливую бледную маску. Он ходил по комнате словно пёс, принюхиваясь ко всему, но видимо безуспешно от обилия здесь цветов, сбивающих его нюх. Я ждал, пока он подойдёт ко мне, в страхе всё хуже справляясь с задержкой дыхания. Сердце стучало как бешенное. И вот, спустя пару минут, он оказался для меня в самом выгоном месте, и я что было духу ударил его ножом прямо в горло. Он тут же заорал и даже как-то… не по-человечески, а по-звериному! Кровь его текла фонтаном, но даже в таком положении он смог схватить меня за горло и пару раз ударить огромным кулаком по животу, да с такой силой, что в моменте я было думал о скорой кончине. Однако мой стремительный удар всё-таки сделал своё дело с мужчина упал замертво и бездыханно. Я тщательно осмотрел его и в одном из внутренних карманов нашёл письмо, в которым было написано место и время проведения пира. Оставалось ровно полчаса (была уже ночь) и я, не найдя варианта лучше, стянул с него всю одежду и надел на себя. К слову, под маской у него было хоть и уродливое, но вполне человеческое лицо без носа.

Закончив с приготовлениями, я добежал до замка графа да Богарне, где, хоть и испытывая лютейший страх и волнение, но всё же смог пробраться в место, где проходило пиршество. Будучи в костюме охранника, я тут же получил указание подняться наверх, в ложе одного из гостей, дабы охранять его покой. Этим «гостем» оказался высокорослый парень, чью худобу можно было заметить даже под мантией. Руки его были забинтованы, а с ним находилась девушка в маске, похоже принадлежавшей слугам. Как только я занял свой пост и обменялся с ними медленными и тошнотворными кивками, вдруг почти весь свет потух, а снизу, у огромного стола я заметил новое для себя пурпурное свечение. После я услышал нарастающее невнятное пение какой-то молитвы на неизвестном мне языке, произносимые словно задом наперёд. Вдруг заиграла виолончель, прелестной мелодией; неспешно, подхватывая пение. Вдруг на передняя стена загорелась полукругом из тех уродливых знаков, отчего голова моя вдруг заболела огромной силой и эту участь постигла не только меня, а всех вокруг меня, кроме старика во главе хора в особенной золотой маске. Стёкла начали лопаться, на сцену вывезли девушку… Сюзи… Она была распята, иссушена до омерзения, что тело её напоминало старушечье. На теле виднелись до сих пор кровоточащие раны, а именно… Господи, то было молитва, вырезанная на её коже. В то мгновение почти все опустили головы, и стали читать молитву с её юродивого тела. Я же не смог опустить голову от шока… Из моих глаз лились слёзы, а я хлюпал словно ребёнок. Видимо, очнувшаяся Сюзи заметила меня и, не двигая наклонённую в сторону голову, посмотрела на меня слепыми глазами, а после безжизненно опустила её вниз. Из-за кулис вышло двое с факелами, ставшие кружить вокруг распятие; со временем к ним присоединилось ещё столько же человек. Когда молитва подходила к концу, фрески загорелись и стало ясно, что все они указывают на одну вещь на главное стене. Это было колоссальный по масштабу рисунок, изображавший светло-русую девушку, прижавшую руки к телу и головой смотрящую вверх. Глаза её блестели пурпурным, а губы изображали ехидную улыбку. Вдруг взгляд её упал на тело Сюзи, после чего она закричала истошным воплем боли. Кровь на её теле остановилась, а заместо неё полился гной, вдруг вся она разбухла, а слуги внесли месиво из трупов 13 животных, разложив их вокруг ходящих. Все свечи затухли, горели лишь факела, да её глаза, пение угасало. И в тот момент я, непроизвольно, произнёс последнюю фразу «молитвы-антидота»: «Sit maga cadat», - так она звучала… Тело служанки в секунду раздулось и взорвалось, поливая всех в зале ливнем гноя и крови. Послышались крики, но в секунду они замокли и взгляды всех… абсолютно всех в том зале направились на меня…

Кое-как мне удалось сбежать оттуда и в тот же час в спешке покинуть Монс, прибыв поначалу в близлежащий Коллис, а уже после я отправился как можно дальше от того ужаса, но… Как бы я ни хотел и не надеялся, это бегство не спасло меня от вечной слежки, дошедшей до того, что даже мой собственный врач то и дело травит меня этим зельем, без которого я не проживу и часа! И вот, наконец составив это письмо, я в полноте убеждён в моей скоро… неестественной кончине, ведь я уже слышу, как они поднимаются по лестнице… вот заходят на мой этаж… и вот идут к моей двери! Напоследок я скажу одно, на случай если эту рукопись кто-либо увидит. Бессмертное пиршество длится до сих пор, и я почти уверен, что его цель совсем скоро будет достигнута… Йон оживёт!

Итак, я проверил мой засов и замок, посему убеждён, что сейчас его пытаются взломать и наконец покончить со мной! Они отыскали меня и теперь…

Господи, они уже внутри! Окно! Скорей!