Бессмертный

Нас оставалось, наверное, человек двадцать — оборванных, грязных, давно не брившихся, с пустыми дисками от автоматов и последними патронами в винтовках. А пулемётов не было вообще ни одного — да и что от них толку, когда патронов нет. Немцы время от времени закидывали нас минами из миномётов, но спасал здешний густой, хоть и заболоченный лес. А вот на просеку было толком не высунуться — германцы сразу поднимали пальбу, и если несколько дней назад мы ещё отстреливались, то теперь… Теперь мы просто укрывались в наспех отрытых щелях, понимая, что если они сунутся — вряд ли устоим.

Жрать хотелось дико, но ничего, кроме сухарей, толком не было. Конина от забитых лошадей и то закончилась, а в здешних деревнях ничего толком не раздобыть — ребята ходили и не возвращались… Последний раз нам сбрасывали припасы с самолётов несколько дней назад.

— Держимся, парни, держимся! — хрипел молодой лейтенант в драном танковом комбинезоне, когда-то синем, но сейчас чёрном от торфа и запёкшейся крови. Имени его я даже не знал — он собрал нас, когда убили лейтенанта Ильченко, чтобы хоть как-то организоваться, не лезть на рожон и дать немцам отпор, если те вдруг полезут. Лейтенант был уже ранен и теперь неловко поддерживал цевьё своего ППД рукой, перевязанной прямо поверх комбинезона. — Главное — отбиться, а потом можно и вперёд рискнуть!

— Пока дышим, товарищ командир, — буркнул рыжий Сашка, вставляя патроны из обоймы в трёхлинейку.

У меня оставалось две обоймы, плюс полный магазин самозарядной винтовки. Мало, мало…

— Идут! Кто живой — давайте, парни! — сорванно крикнул лейтенант. — Стреляйте только наверняка, не тратьте патроны!

Немцы шли по кромкам леса вдоль узкоколейки, неторопливо, их фигуры то появлялись, то исчезали в высокой траве — кажется, они прекрасно знали, что патроны у нас на исходе. Их было с полсотни, не меньше. Наверное, они не думали, что задержатся тут на целый день — будь у них танки, они бы смяли нас в лепёшку, но танки на эту просеку не вывести, только это нас и спасало.

Пулемёт ударил неожиданно, и ударил откуда-то из-за насыпи — там, где у нас была лишь пара человек с магазинными винтовками. И звук незнакомый — не похож на привычный «дегтярь» или «максим». Он бил короткими очередями, и было ощущение, что его пули сами ищут себе цель — серые ненавистные фигуры падали, что-то орали и наконец стали откатываться от наших позиций.

Что это было? Неужели подмога? Но взяться ей неоткуда — дороги давно отрезаны.

Пулемётчик появился, когда затишье затянулось, и мне показалось, что я вижу сон.

Он был в тёмно-зелёной форме, испещрённой мелкими бледными точками — такого я не видел даже на маскировочных костюмах. На ногах — высокие ботинки на шнуровке, все в здешнем жирном торфе, местами уже подсохшем. Шлем на голове больше походил на башню танка, толстенный и обтянутый всё той же тканью с точками. Грудь, спину и даже пах прикрывал панцирь, сделанный из какого-то гибкого, но толстого материала. На груди болталось на зацепах несколько знакомых гранат-лимонок — мы такие давно уже потратили. А лицо затянуто чёрной маской — видны только глаза. На один рукав нашит шеврон с белой молнией, похожей на повёрнутую букву «И», на другой — дореволюционный трёхцветный флаг.

Пулемёт у него был странный, ни на что не похожий, с огромным коробом под стволом — боец держал его за рукоять сверху, как чемодан. Во второй руке был короб с брезентовой петлёй-рукоятью, точно такой же, что и примкнутый к пулемёту. За спиной болтался тубус, похожий на те, в каких инженеры носят чертежи.

Сзади маячил один из наших ребят с фланга — видимо, проводил его сюда, к командиру.

— Младший сержант… Иванов, — немного запнувшись, доложился пулемётчик, безошибочно найдя взглядом командира, хотя по внешнему виду это было не так и явно. — Укажите мою позицию, товарищ лейтенант.

Лейтенант смотрел подозрительно — как и все мы. Пользуясь затишьем, бойцы стягивались сюда — кромка леса была мало-мальски укрыта от врага. Но даже никто не курил — появление странного пулемётчика оказалось интереснее.

— Лейтенант Гуров, — кивнул командир. — Ты кто такой, откуда, почему с царским флагом? Покажи лицо.

Боец оглянулся — среди нас, оборванных и грязных, он выглядел одетым с иголочки, хотя явно было видно, что одежда и снаряжение на нём не новые, уже побывавшие в боях — вон заштопанный порез, там след от удара, по каске видно, что её секло осколками, штаны вытерты…

Рукой в перчатке он, не снимая каску, оттянул вниз свою чёрную маску, и стало ясно, что ему лет 20, самое большее — 25. А вот по глазам, кажется — все 50…

— Какая разница, какой флаг, товарищ лейтенант? — просто сказал он. — Бить надо гадов. Всем вместе.

Бойцы одобрительно зашумели, но лейтенант пресёк преждевременные восторги. ППД был у него в руке, и ствол смотрел на странного бойца.

— Откуда ты? Говори!

— С войны, товарищ лейтенант, — просто ответил боец. — С… другой войны.

— С кем воевал? — продолжал допрос командир.

— С фашистами. С кем же ещё.

— Испания, что ли? — судя по тону, лейтенант спросил скорее сам себя. Сержант был слишком уж не похож на любого из тех, кого ему доводилось видеть.

— Хуже, отец, — вздохнул пулемётчик. — С войны, которой… ещё не было.

— Не морочь голову! — огрызнулся Гуров. — Какой я тебе отец… А война для всех одна. Русский?

— Конечно.

— Белогвардеец, что ли?

— Слушайте, товарищ лейтенант, считайте меня кем угодно, — сказал боец. — Покажите место. Сейчас немцы попрут опять. А вместе, может, и прорвёмся.

— Патроны есть? — немного оттаял командир, но видно было, что сильного доверия к странному бойцу с царским флагом у него нет.

— Полтора короба, — тряхнул пулемётчик своим аппаратом. — И в сумке.

— Ладно. Давай вон туда. Сейчас каждый ствол на счету…

Я увязался за странным пулемётчиком, и не я один. Тот, впрочем, быстрым шагом, не высовываясь, перебрался на указанное ему место, огляделся, оценивая позицию. Упёр сошки своего пулемёта в ствол поваленного дерева, примерился, приложив к плечу приклад, удовлетворённо кивнул. Стянул через голову тубус, положил рядом. Встретился со мной взглядом, подмигнул:

— Ты откуда, боец?

— С Ленинграда, — от неожиданности я сказал правду, хотя не собирался.

— Я тож с Питера, — улыбнулся пулемётчик.

— С Ленинграда, — машинально поправил я.

— Да какая разница, — примирительно пожал плечами боец. — Достанется ему …, но всё будет хорошо.

— Ты откуда знаешь? — вырвалось у меня.

— Я родился в двухтысячном году, — просто сказал пулемётчик.

— То есть, как? — не понял я. Сзади охнул кто-то из ребят.

— Да вот сам не знаю, как, — словно не мне, а самому себе ответил боец. — И как я здесь оказался — тоже… — он сделал паузу, — …не знаю.

— Неужто через полсотни лет тоже есть фашисты? — спросил кто-то сзади.

— Есть, отец, — просто сказал пулемётчик, не оборачиваясь. — Не добили их…

— Бить надо лучше, — сказал кто-то.

— А вот это верно, — боец прищурился, словно смотрел сквозь прицел, и лицо его стало жёстким. — Будем бить. Вместе.

— Погоди! Так ты, выходит, знаешь, когда война закончится? — не выдержал я.

— Знаю. Весной 45-го. Гитлер застрелится в своём бункере, собака драная. А кто останется — тех будут судить. Жаль, сбегут многие…

— Слышите, парни? — зашумели бойцы. — Выдюжим! Справимся! Сдохнет собака фашистская!

— Иванов, тебя в Москву надо.

Я оглянулся — рядом стоял лейтенант.

— В Москву, к товарищу Сталину, — сказал Гуров, опускаясь на корточки. — Там ты важнее. Нужное рассказать сможешь.

— А зачем мне в Москву? — посмотрел на него пулемётчик снизу вверх. — Да и далеко Москва. А тут мы все в одной лодке. Там вон Питер, а вон там — фрицы. Так что пусть всё идёт своим чередом. Дело нужно делать, парни. И мы его… сделаем, — он дружески похлопал свой пулемёт, словно любимую собаку по холке.

— Вижу движение у леса! — закричал кто-то, и лейтенант сразу вскинулся:

— По местам!

Я не стал возвращаться в свою щель, а устроился под деревом недалеко от пулемётчика — и обзор хороший, и корни прикрывают. Посмотрел на Иванова — сержант был совершенно спокоен, словно война для него — обычная работа, а он не за пулемётом, а пьёт чай из стакана в рабочей столовой.

А потом, услышав странный металлический звук, перевёл взгляд на просеку — и понял, что нам каюк.

По узкоколейке двигалась бронедрезина — серая, угловатая, с короткой пушкой, и мне она показалась огромной.

Грохнуло — и правее меня вздыбился фонтан земли, сверкнул на мгновение огонь. Захлебнулся чей-то крик, нас засыпало комьями земли.

— Вот и всё, — без выражения сказал кто-то. — Гранат нет…

— Чёрта с два, — процедил пулемётчик. — Не думал, что так быстро, но придётся…

Он подтянул к себе свой тубус, что-то дёрнул — и тот удлинился в два раза. Быстро глянув вокруг, сержант встал на колено, положил тубус на плечо, откинул планку… Да он же целится! Что это за штука?

К дрезине потянулась дымная струя, и бронированная машина расцвела взрывом, заваливаясь в сторону — ярко-жёлтым, показавшимся мне неимоверно красивым…, а боец, отшвырнув «тубус», уже рухнул за пулемёт, вжал приклад в плечо левой рукой:

— Вали их, парни, пока они обосравшись!

И стал бить короткими очередями, точно выцеливая врагов. Лес заиграл вспышками выстрелов…

— Гуров, веди бойцов на прорыв! — заорал пулемётчик, когда цепь фашистов откатилась. — Я прикрою! Гуров!

Он отцепил от пулемёта короб, примкнул второй. Поискал взглядом лейтенанта…

— Убит лейтенант, — сбоку подполз парень с перевязанной головой, с «пилой» старшины в петлицах. — Бери командование, Иванов. Вижу, ты своё дело знаешь, хоть и младший сержант. Веди.

Сержант, подумав, раскрыл свою сумку. Вытащил пригоршню винтовочных патронов:

— Подходите, парни… Надеюсь, подойдут. Это лучше, чем ничего…

Раздав патроны и гранаты, кроме двух, пошарил по карманам, достал что-то, похожее на большие конфеты в пёстрых обёртках:

— Ломайте, делите на всех… Хоть немного, но утолит голод. Пять минут, парни. И — начинаем.

Я молча жевал, и вкус еды, пусть и незнакомой, казался мне лучшим из всего, что я пробовал в жизни. Машинально сунул в карман кусок обёртки.

Чадно дымила дрезина.

— Взвод, становись, — громко сказал пулемётчик и, когда бойцы собрались в пусть неровную, но шеренгу, продолжил: — Идём на прорыв. Шансов мало, но коридор закроется, тогда ляжем все. Пробуем сейчас, пока они не ждут. На меня не смотрите, берегите себя. Я уже один раз погиб, а два раза погибнуть нельзя. Считайте, что я бессмертный. Надо выжать из этого всё, что сможем.

Взвод подтянулся, на измождённых лицах появились улыбки. Бессмертный? С таким сержантом тоже становишься немного бессмертным…

Я не отводил взгляда от Иванова, взявшего пулемёт за рукоять. Он был совершенно спокоен и, встретившись со мной взглядом, улыбнулся. Подмигнул.

— Взвод, слушай мою команду! Дозарядиться, слева от леса, интервал пять шагов…

— …Есть боец! — сообщил Витька. — Ну и чутьё у тебя, командир…

В раскоп спустилось сразу несколько человек. Осторожно, словно реставраторы старинной картины, они щётками снимали слои земли, чтобы не повредить кости. Но вдруг раздался удивлённый возглас, потом ещё один…

— Вы чего там, ребята? — удивлённо привстал Алексей, только присевший покурить.

— Да как вам сказать, Алексей Иваныч, — протянула Олеся, вытирая со лба пот тыльной стороной ладони — и всё равно оставив на нём грязную полосу. — Тут… Лучше посмотрите сами.

Алексей взглянул — и почувствовал холодок, поползший по спине.

В руках девушки была нашивка с буквой «Z». Синтетическая — такая может много лет пролежать в земле, не разложившись.

— Неудачная шутка, — нахмурившись, сказал он вслух.

— Это правда, — неуверенным голосом сказал кто-то. — Посмотрите, тут ещё есть…

К вечеру подняли тела четырёх бойцов. Ровное положение костей говорило о том, что они были аккуратно захоронены. Три оказались обычными, много раз виденными — попадались остатки ремней, истлевшие ватники, сгнившие сапоги…

Но четвёртый был совсем в другом снаряжении, сильно тронутом временем, но тем не менее сохранившемся гораздо лучше.

В снаряжении, которое в новостях увидеть гораздо проще, чем в хронике — потому, что в во время ТОЙ войны ничего подобного не было…

Уже вечером, сидя у трещащего костра, он держал в руке медальон, снятый с неизвестного бойца, и думал о том, что утром первым делом — в военкомат. Только там могут ответить на этот вопрос. Если это, конечно, не чудовищная мистификация…

Молодые поисковики спорили, что это может значить, но он почти не слушал. Он не понимал — как?

— Да всякое бывает, — говорил Витька. — И легендами обрастает. Мой прадед, говорят, долго после войны таскал какой-то талисман. Я потом у бабушки в фотоальбоме увидел — прикиньте, кусок упаковки от шоколадного батончика. Современного! Наверное, с девяностых, а рассказывают — с войны… Ну не бывает же такого.

Бывает… Не бывает… Мысли в голове Алексея путались, пальцы крутили медальон с номером.

— На ладно, ребята, — он встал. — Давайте, наверное, на боковую. Вить, ты завтра?..

Он не закончил фразу, но молодой коллега понял:

— Да, Алексей Иваныч. Ухожу… добровольцем. Так что спасибо всем, ребята, и вам, Алексей Иваныч. Всё, что я увидел и узнал с вами — хороший урок… на всю жизнь.

Алексей хотел было что-то сказать, но слов не было. Сказал только:

— Хорошо. Утром в город со мной поедешь.

Потрескивал костёр, дым уходил спиралью в темнеющее небо. Где-то кричала ночная птица.

А тайны оставались тайнами…