Бессмысленная борьба?

Бессмысленная борьба?

Авель ел ризотто. Он делал это медленно, тщательно пережёвывая каждый рис, чувствуя его кремовую текстуру. Запивал яблочным соком — не сладким, не кислым, а ровным, предсказуемым, почти безвкусным. Таким, каким стал его мир.

Поднявшись по лестнице, он остановился перед закрытой дверью. Не её комнаты — той, другой. Сестры. Лиза умерла за месяц до того, как он, студент-медик на втором курсе, встретил Стеллу. Стеллу, которая в той же аудитории изучала гистологию костной ткани с таким же одержимым блеском в глазах, какой был когда-то у него. Лиза была его первой жертвой. Стелла стала его последней миссией.

Потом умерла мать — её кости сломались одна за другой после падения с лестницы, которую она мыла. Отец растворился в водке и последовал за ней через полгода. Брат купил билет в один конец и исчез. Авель остался один. Один со своим знанием, своим страхом и Стеллой.

Стелла стала всем. Сначала — коллегой. Потом — другом. Потом — любовью, яростной и требовательной, как их общий исследовательский азарт. Они поженились тихо, потратив деньги на новый микроскоп. Дом купили старый, с большой подвальной комнатой, которую превратили в лабораторию. Их жизнь сузилась до пространства между домом, университетом и этим подвалом. Годы слились в одно целое: данные, гипотезы, патенты, тихие вечера с учебниками. Ему было тридцать два, ей — тридцать, когда кости впервые напомнили о себе.

Они вышли из лаборатории. Ужинали тем же ризотто. Пили тоньшее вино — единственная роскошь, которую они себе позволяли. «Знаешь, у меня странно болят колени», — сказала она, отставляя тарелку. «Как будто песок внутри». Боль ушла через неделю. Они облегчённо выдохнули. Ошибка. Боль ушла, потому что нервы начали отказывать.

Падение на лестнице год спустя было нелепым, тихим. Сухой щелчок, больше похожий на сломанную ветку, чем на человеческую кость. Авель услышал этот звук ещё в ту ночь, когда Лиза упала с кровати. Его сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал боль в висках.

Год. Она перестала ходить. Он нёс её на руках в лабораторию, сажал перед мониторами. Её ум оставался острым, как скальпель.

Ещё год. Неподвижность захватила таз, позвоночник. Она не могла сидеть. Они разработали кресло-ложе, систему голосового управления. Её голос стал тише.

Третий год. Руки. Перо выпало из её пальцев, словно костяная спичка. Они перешли на голосовые команды. Потом — на движение глаз, следящее за курсором.

Четвёртый год. Речь. Слова распадались на слоги, потом на хрипы. Последнее, что она ясно сказала: «Не останавливайся». Потом остались только глаза. Ясные, серые, невыносимо живые в мёртвом теле. Их язык свелся к морганию. Да. Нет. Жду. Больно. Люблю тебя.

Он замедлил процесс. Своими сыворотками, блокаторами, генной терапией на краю этики. Выиграл ей ещё три года неподвижной, мыслящей жизни. Ценой всего.

От неё теперь пахло сладковатой гнилью — пролежни, атрофия, тело, тихо умирающее в параличе. От него — потом, дешёвым вискарём, которым он глушил панические атаки, и безнадёжностью. Зрение сдало, появились очки. Борода отросла клочьями. Живот отвис от сидячей жизни и плохого питания. Он был тенью учёного, который когда-то ел ризотто с изящной женщиной.

Потом она стала «отключаться». Её взгляд тускнел на часами. Лекарство, последняя отчаянная комбинация, давало осложнения на почки. Инфекция. Он боролся и с ней. Вытащил. Но увидел в её глазах то, чего боялся больше всего — смирение. Она сдалась.

А потом его собственное тело выставило счёт. Дрожь в руках, которую он списывал на усталость. Необъяснимая потеря веса. Кашель. Диагнозы посыпались как град: предраковое состояние желудка, начальная стадия нейродегенерации, возможно, БАС. Его собственный таймер запустился.

Той ночью, когда монитор показал очередной сбой в её жизненных показателях, а его пальцы отказались ровно держать пипетку, он подошёл к её ложу. Поставил перед ней планшет.

На экране было три слова: ПРОТОКОЛ «АВГУСТ». ДА/НЕТ.

Он объяснил всё голосом, хриплым от недосыпа. Их последняя гипотеза. Яд-катализатор. Теория прионной перестройки. Шанс — исчезающе мал. Риск — мгновенная смерть для него, непредсказуемая трансформация для неё. Но это — последний рывок. Последний эксперимент.

Он ждал час. Она смотрела на экран своими огромными, всё ещё прекрасными глазами. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, моргнула: ДА.

Он приготовил два шприца. В её — комплексный коктейль, венцом которого был нейротоксин «Апофеин». В его — почти тот же состав, но без ключевого компонента, который мог сработать только в её организме, насыщенном прионами «Тихого Хруста». Его шприц — это контроль. Подтверждение смертельности яда для здоровых тканей.

Он сел рядом, взял её нечувствительную руку.

—Мы начали вместе, — прошептал он. — Закончим вместе.

Сначала — ей. Игла вошла в порт катетера. Он нажал на поршень. Её зрачки расширились на секунду, потом взгляд стал стеклянным, устремлённым в потолок. Мониторы запищали, затем ритмы стали замедляться, выравниваться в прямую линию.

Он не стал ждать. Ввёл себе свой шприц. Жжение в вене, металлический привкус во рту. Тьма набежала быстро, как прилив. Последним, что он увидел, было её лицо, уже не искажённое намёком на боль. Спокойное.

…

Тишину разорвал пронзительный, ровный гудок одного монитора. Того, что отслеживал плотность костной ткани. Линия, десятилетиями ползшая вниз, дрогнула. Замерла. И рванула вверх. На экране энцефалографа вспыхнула слабая, но устойчивая альфа-активность. Не жизнь мозга. Ещё нет. Но и не смерть.

Тело Стеллы лежало недвижимо. Но глубоко внутри, на клеточном уровне, в её оставшемся скелете началась тихая, невероятная революция. Кристаллизация. Стабилизация. Яд сделал своё дело — убил всё гибкое, живое, оставив лишь алмазный каркас и тлеющую искру сознания в неподвижной оболочке.

Авель, «контрольный образец», лежал рядом. Его эксперимент был чист. Его жертва — полна. Он доказал свою гипотезу.

В подвале, пропахшем лекарствами, болью и годами отчаяния, воцарилась тишина, нарушаемая только мерным писком машины, фиксирующей невозможное. Вопрос, давший название этой борьбе, повис в воздухе, не требуя ответа.

Он уже был в действии.