Бестактное интервью

Сегодня он закончил третий курс журналистики. Он был худощавым брюнетом, и уже давно заядлым журналюгой, ещё со школы: постоянно брал интервью – у всех подряд! Да! Ему это нравилось…

Сегодня ему пришла отличная идея: взять интервью у инвалида.

Он позавтракал, собрал рюкзак, камеру, блокнот и ручку (для мимоходных записей), и, конечно же, свой Samsung. И отправился с проспекта стачек (там он живёт) на Центральный Рынок, дабы разыскать там какого-нибудь бедолагу. Погода была дождливая – весенний Ростов давал о себе знать.

Он вышел из автобуса и сразу направился в подземный переход. Там он увидел пожилого колясочника – руки и ноги были на месте, скорее всего, дело было в его спине… Рядом с ним была молодая девушка. Они не были похожи на людей просящих милостыню – как выяснилось – они просто вышли на прогулку.

Девушка вела перед ним коляску, и он окликнул их из-за спины.

Девушка была брюнеткой среднего телосложения, некрасивая. Колясочник же – шестидесятилетний ковбой: коричневая шляпа, из под которой пробивались седые волосы; красная куртка… в общем: он напоминал молодому журналисту американца девятнадцатого века, который охотится за индейцами.

Журналист представился как Павел, и поинтересовался об их ситуации.

Должен сказать, что он привык к тому, что его могли куда-нибудь послать, за его журналистскую ношу. Но в этот раз, девушка довольно приветливо к нему отнеслась (она с виду была похожа на ту, которая вообще ко всем приветлива), а пожилой старикан сделал жалкую гримасу, словно он привык к своему унижению, и этот молодой журналюга – это унижение продолжал, своими бестактными вопросами (мол, меня так сильно интересует твоя ситуация, что его (колясочника) физическое состояние словно подало сигнал мозгу: “смотри, жалкая свинка, насколько ты жалкий. К тебе только журналисты и подходят, спросить: насколько же ты беспомощный. А твои давешние друзья из спортклуба даже не наведываются спросить: как же поживает их старый добрый ломатель рёбер? Хочу посмотреть, как он теперь сидит со сломанным ребром…).

Колясочник отвечал на его базовые вопросы с таким ангельским добродушием, с каким отвечают бабушки на остановке, когда какой-нибудь молодой человек спрашивает у них: какие автобусы ходят до улицы 50-летия Ростсельмаша?

Вскоре, девушка прервала их разговор:

- Нам надо уже идти домой. – сказала она вежливо, но словно бы это была грубость для такой девушки. – Если хотите, можем продолжить в нашем доме.

И молодой бестактный журналист согласился.

Они сели на автобус – снова назад, по стачкам. Проехали высокие дома, вышли, и вскоре дошли до частного сектора.

Когда Павла провели до их дома, ему представился старенький, деревянный, зелёный заборчик, а за ним, на территории, одноэтажный дом, такой же старенький. Девушка (её звали Ксюша) открыла калитку, и они вошли пешком, тогда как колясочника – везли.

Войдя в дом, Павлу представилась старая добрая советская атмосфера (даже, похожая на дореволюционную, правда, исключая русскую печку).

Девушка привезла колясочника (звали его дед Семён – так он представился Павлу), Павел вошёл следом, она приготовила всем чай, и Павел спросил, доставая из рюкзака камеру:

- Могу я записать наш разговор на видео? Что-то вроде интервью.

- Да, конечно – положительно, на удивление Павла, хором ответили дед Семён и Ксюша.

Павел включил камеру, и интервью началось…

Он получал ответы на вопросы, по типу: что с вами случилось? Где работали? Как это случилось? Что вы думали? Как живете? Как планируете жить? И тому подобное.

Интервью закончилось на хорошей ноте – все были в настроении. После они принялись пить подарочный двадцатилетний коньяк Семёна, который разлила всем Ксюша.

Затем Павел закурил Camel, Семён – беломорканал, набитый собственно выращенным табаком, а Ксюша – тонкий Winston с ментоловой кнопкой.

Уже через час, Семён и Ксюша были в стельку пьяны, и спали на кухне. Павел, который был менее восприимчив к алкоголю, решил провести себе экскурсию по их дому.

Он вошёл в гостиную, и заметил в углу странно выделяющуюся дверку. Он подошёл к ней и открыл: это была небольшая комната со стелажами, в ней было темно.

Он включил свет, и увидел: на стелажах было множество кубков, грамот, медаль КМС по каратэ; чуть пройдя, он заметил военные награды – орден мужества и георгиевский крест, и – фотографии Семёна в военной форме поклковника.

Не стоит описывать его удивление.

Вдруг он заметил ещё одну дверь, в конце той же комнаты. Он подошёл и к ней, открыл – это был спуск в подвал дома.

Он начал спускаться в темноту. Окончательно спустившись, он попал в просторное помещение, которое освещало маленькое окошко с решёткой наверху.

Павел шёл дальше. Был грязный и мокрый пол. Он обо что-то споткнулся (не увидел обо что именно), прошёл до конца, и дошёл до следующей двери.

Подойдя к ней, он тихо открыл, и попал в маленькую комнатку, где было абсолютно темно.

Он всё-таки смог нащупать выключатель, и свет включился.

(Бестактный журналюга)

Павлу сразу бросилась в глаза лужа крови. Он окаменел, и сразу ему пришла мысль в голову, что здесь разделывали животное. Он поднял голову, и, в конце комнаты, лежала истерзанная туша человека, да – именно туша, от тела – не было и следа. Понять кто это: мужчина или женщина – понять было невозможно. Голова туши, а точнее волосы, были растрепаны так, что их корни выходили из глаз, лба (всё в крови!), из того, что когда-то было…

(журналистом!!!!!!) –

Рядом с тушей лежал бейджик некогда живого и, видимо, красивого журналиста, которого оставили здесь совсем недавно – кожа и мясо было как свежеразделанные.

Павел прикрыл рукой рот и начал задыхаться. Орбиты глаз вылезали из него. Он повернулся, и начал бежать, да – именно бежать! Он начал подниматься по лестнице, и когда увидел просвет комнаты “Героя”, в нём стояла Ксюша, с растрёпанной головой, в том же халате, и с подожжённой сигой Винстона во рту. Она холодно смотрела на Павла, и закрыла дверь. Павел орал во весь голос, но он был полностью погребён в темноту.

Он был один в тёмном подвале и продолжал кричать, на его крики никто не отзывался. Он надеялся, что его будет слышно на улице, но – нет – стены подвала были толстыми – понял он это по широкому проёму верхнего решётчатого окошка, которое выходило на двор и являлось, всё-таки, небольшим источником света. На нём были толстые железные прутики и стекло, через которое можно было отчётливо увидеть ступню человека.

Павел отчаянно дёргал за эту решётку и всё кричал. Он был безумно напуган. Он проклинал тот день, когда решил общаться с большим количеством разных людей – однако, когда он решил посвятить свою жизнь журналистике, он не думал, что люди, могут быть настолько разными. Он видел много причуд: от ковыряние в носу перед незнакомым человек, до публичной мастурбации. Но его никогда не запирал в подвале престарелый пьяный мужик инвалид, и его некрасивая, робкая (маньячная) внучка, курящая Winston.

(было слишком много причуд…)

Вскоре, его вопли затихли, и он упал в обморок. В это время за маленьким тюремным окном всё ещё был день, дождливый день.

Очнулся он, лёжа на холодном бетонном полу. Он увидел, как перед ним сидит на стуле Семён, нога на ногу.

Семён, молча, смотрел на лежащего Павла.

Павел совсем оправился и вспомнил: этот человек калека – наверно, его привела сюда Ксюша, и сама она должна вот-вот вернуться, но, видно, на свою оплошность, куда-то отошла.

Павел быстро встал, и, в положении полусидя, начал с криками лететь на Семёна. Но тот встал, и пнул его ногой в голову. Павел упал на спину, и начал кашлять.

Когда Семён окончательно поднялся на свои “ноги калеки”, Павел заметил у него в руке томагавк, да – именно тот, с каким воевали люди цивилизации Майя – ручка его была совсем облезлая, а сам топор сделан из камня, и замотан на рукояти верёвкой.

Спустя мгновение, Павел увидел у него в руке кнут – видно, сидел на нём.

Он саданул им Павла несколько раз, и тот не был в состоянии даже вздохнуть – настолько он был шокирован.

Он лежал без сил, А Семён тем временем подходил к двери, и вскоре поднялся из подвала.

У него всё болело в груди, а в голове крутились тысячи журналистcких статей: об избиении гомосексуалов дагестанцами; о беременной алкоголичке и её муже наркомане; о торговле шмалью и снюсом в школах…

(о том, как ростовского журналиста избил плетью пожилой калека, с томагавком в руке, пока его внучка курила Winston где-то на кухне)

(будет хорошая статья…)

Тем временем, он услышал, как по ступенькам подвала спускаются.

Вошла Ксюша. На ней были синие джинсы и чёрный бюстгалтер. Курила она длинный Winston – да – Павел почему-то всё время заострял на этом внимание – он терпеть не мог женщин, которые, например, курили IQOS или GLO (устройства) – эта же располагала интеллигентной пристрастией к сигаретам. Однако он не знал: уважать ли её за это теперь?

Она подошла к нему, лежачему, в руках у неё был поднос. Она поставила его перед ним, на нём был: хлеб, куриный суп, и пылающий чай в кружке, какие знамениты своим РЖД видом.

После, когда Павел уже начинал есть – как собака из миски – она тихо сказала ему, что теперь он будет жить здесь.

(откормит меня и истерзает – подумал Павел)

Она удалилась.

Павел целый час бродил по подвалу, рассматривал облезлые, прогнившие стены и залитый кровью пол.

Вскоре, он начал слышать шаги на улице – он видел в маленьком окошке сверху чьи-то ступни.

Подойдя к окну, он встал на цыпочки, – чтобы лучше видеть, – и увидел кого –

(полицейского!!!)

С ним на улице так же стояла Ксюша. Что ему было нужно от их семьи “калек”? быть может… проверка житья-бытья?

Он начал судорожно стучать по стеклу и орать во весь голос – в девчачий журналистский голос. Тарабанил и тарабанил.

Полицейский, видно, услышал стук – наверно, подвал был настолько замкнутым, что все звуки были еле слышны – иначе мент бы уже засуетился.

Мент наклонился и посмотрел в окно – там, по ту сторону, была рожа напуганного Павла.

Павел его отчетливо видел, но недоумевал, почему полицейский его не может развидеть. Потом догадался – окно снаружи было затонировано.

Он сумел разглядеть молодую ментовскую рожу и три звезды на погонах – старлей.

(молодой бестолковый старлей)

(а я молодой бестактный журналист…)

Вскоре, после переговоров с Ксюшей, старлей ушёл, а Павел впал в истерическое отчаяние – он то и дело бродил и содрогался по тюремной своей комнате, как душевнобольной.

Ксюша снова пришла к нему. В припадке, Павел её не сразу заметил.

- Да что ты орешь? – спросила она.

Он не нашёл, что ответить.

- На вот. Вещичек тёплых тебе. – и она кинула ему стопку свитшотов и штанов, и направилась к выходу.

Павел было набросился на неё. Но она быстро развернулась с обрезом в руках, и выпалила дробь в окровавленную тушу истерзанного недавно человека.

Павел вскрикнул женским визгом. Ксюша уже удалилась.

Он схватился за голову, присел на корточки, и принялся сдавленно хныкать и дёргаться в судорогах. Дождь всё продолжал лить за решёткой, небо смеркалось, и Павел вскоре остался в полной темноте.

Павел спал. Его разбудили его глаза – те начали смутно видеть какой-то огонёк. На том же стуле, что и недавно, сидел Семён. В левой руке у него была лампа, а в правой – его томагавк, который то и дело прокручивался вокруг кисти.

У Павла появилось яркое ощущение, что сейчас его будут разделывать. Но пока ничего не происходило, Семён просто сидел и молчал

На лестнице послышались шаги – видно, Ксюша.

Она спускалась и вошла – но! – это была не Ксения – это был точно такой же мужик, вылитый Семён.

Он появился с коляской, подошёл к сидячему Семёну, поднял его, и усадил на коляску, и увез его по лестнице наверх.

Павел лежал, всё его тело пробивала неврозом, который он не мог подавить ментально – он воспринимал всё сущее то ли физически, то ли всё-таки интуитивно – чёрт его знает!

Затем двойник Семёна вернулся, сел на стул перед ним. В этот раз томагавк был уже у него в руке.

Шли минуты молчания, и всё же он встал, и двинулся к Семёну – тот начал биться в конвульсиях и просить о пощаде.

- не надо-о-о! – орал он.

Брат близнец Семёна замахнулся на него томагавком. И когда он ударил, Павел оказался на Центральном рынке, перед ним была некрасивая брюнетка, которая катила пожилого инвалида впереди него. Павел хотел было подбежать к ним и поинтересоваться, но, почему-то, передумал.