Без будильника и страха

Если тебе снится будильник без стрелок — не пугайся: ты просто опоздал на своё счастье.

Если проснулся раньше будильника — не радуйся: мир опоздал на тебя.

А если будильника нет вообще — значит, ты уже в новой реальности, где время платит за тебя мелочью, а сдачу не берёт.

(SMS, которую никто не отправлял: смартфонов ещё не придумали, телеграф обиделся и ушёл в отставку, а письмо с запахом свежей выпечки всё ещё летит к адресату, которого нет.)

PS: если ты это читаешь — значит, ты тоже выдуман. Не переживай. Мы все тут выдуманные.»

Конец, который не конец!

Мир изменился тихо — без грохота, без фанфар, без запаха мандаринов и без кассового аппарата.

Он просто вздохнул, и его дыхание увез ветром. Куда — на север, где хранятся старые календари, или на юг, где ещё не придумали слово «завтра» — никто не знал. И никто не спрашивал.

(Ветер тоже не знал. Он просто вёз. Как Uber, только без тарифов.)

Эрея поймала этот вдох в ладони.

— Ой, — сказала она. — Кажется, кто-то перепутал реальность с новогодним мыльным пузырём и пустил его на вылет.Она выдохнула. Пузырь не лопнул. Он просто завис над землёй и начал медленно крутиться, отражая их лица — смазанные, как старые фотографии, на которых все улыбаются, но никто не помнит, когда это было.

Сэмюэль фыркнул. Его усы дрожали, как антенны старого радио, ловящего передачи из соседних снов.

— Я теперь ни кот, ни волк, — объявил он.

Он щёлкнул когтями по воздуху — будто проверял, не треснул ли он.

— Смотрите не вдохните дважды, — предупредил он. — Можно лишиться рассудка. Или найти чужой.

(А потом добавил тихо: — Я уже нашёл. Он не мой. Но мне не жалко.)

Алекс закутался в шарф покрепче. Боли не было — он отдал её в архив вчера, когда ставил подпись под актом «спасение мира без сдачи». Теперь он мог идти по острым кромкам реальности и не порезаться. Только слова вокруг стали холодными — как будто люди заговорили металлом.Он дотронулся до щеки, холодно. Но не болит. Это было что-то новое.

(И старое — не вернулось. Наверное, ушло в архив к боли. Пусть сидят вместе.)

Ларилей стояла в стороне. Тонкая, прозрачная, как снежинка, которую забыли растопить. Без чешуек, без крыльев. Просто дыхание зимы.

— Я не лечу, — сказала она. — Зато падаю медленно и по-зимнему красиво.

Она протянула руку. Снежинка упала в ладонь — и не растаяла.

(Она просто ждала. Не времени. Не тепла. А просто — чтобы её не бросили.)

Вокруг них духи пели. Не голосом — а тишиной, что звучала, как старая пластинка:

Пой, струна, пой,

Как четверо шли,

Не спасать мир, а искать,

Где кончается ночь и начинается он сам —

без будильника, без сказок.

Без имени,без страха,

что тебя кто-то

Уже ждёт. И ты опять

Опоздал.

Снежный луг раскинулся белым полотном. На нём время писало свои стихи мелким почерком инея.

Они шли. Не спеша. Не назад. Не вперёд. Просто — дальше.

(Как будто «дальше» — это не направление, а способ дышать.)

Эрея шла с дырой в душе. Она ощущалась, но теперь была залатанной светом и скотчем.

Она прикрыла ладонью эту дыру — будто боялась что вывалилиться что-то ещё.

(А может, просто боялась, что в неё заглянут — и не найдут ничего.

И останется только свет. И скотч. И всё.)

Сэмюэль шёл с глазами-компасами, что указывали юг, даже если юг это вверх.

Он иногда останавливался, щёлкал языком и говорил:

— Тут, кажется, гравитация пошла в отпуск. Надо быть осторожнее — можно упасть в небо.

(И тихо, уже не шутя: — Я уже падал. Там холодно. Но тихо.

И никто не спрашивал, кто я.)

Алекс — в шарфе и без боли, как будто уже призрак, только не успел упасть.

Он смотрел на свои руки и думал:

«Что делать дальше? Я не знаю. Я не скучаю по дому. Я скучаю по тому, каким я был внутри него. Там я мог быть бесполезным — и это считалось нормальным. Здесь я должен быть нужным. Иначе зачем идти? И этого пока достаточно.»

(А потом добавил, уже не думая:

— Если я исчезну — не ищите.

Я просто вернусь туда, где меня не ждут.

И это тоже будет достаточно.)

Ларилей шла шёпотом, а не шагами. Трава под её ногами училась дышать медленнее — чтобы не выдохнуться раньше времени.Она иногда останавливалась и прижимала ладонь к груди — будто проверяла, не рассыпалось ли сердце на снежинки.

(А они не рассыпались.

Они просто стали тише.

И перестали таять.)

Они не спасали мир.

Они спасали в себе способность не бросать его, словно дрова в топку.

(Даже если мир не заметил.

Даже если никто не сказал «спасибо».

Даже если они сами не верили, что это сработает.

Они всё равно шли.

Потому что иначе — было бы только « не шли».

А так — было «ещё».)

В голове Эреи — оркестр мыслей. Дирижёр — страх. Барабаны бьют в висок.

«Я не ищу, кем быть. Я ищу, где быть. Где не нужно быть ни героиней, ни футляром. Где можно просто лежать и не бояться.»

Алекс протягивает ладонь Эреи и говорит

— Боль я уже отдал. Но тепло ещё можно подержать. Держи, пока не остыло.

Эрея кивает и берёт. Рука — мягкая, шёлковая. Внутри — вакуум, куда ушла боль.

Она не исчезла. Она просто стала чужой.

Сэмюэль шепчет гримуару:

— Если я потеряю рассудок, сохрани его. Может, напишешь историю о том, как сохранить себя и быть целым.

Гримуар промолчал. Но страницы зашевелились — будто выслушали.

Луна. Поляна. Тьма стоит в сторонке — то ли наблюдает, то ли стесняется, будто первоклассница на школьной дискотеке.

Она не подходит. Просто смотрит.

(Как будто тьма — это не враг.

А просто тот, кто тоже не знает, куда идти.)

Они смотрели на Небо, оно создавало и играло причудливыми узорами. Вокруг них мир, который учиться дышать заново, словно сквозь трещину.

Впереди — лес, где каждое дерево помнит их имена, но не требует автографов — только бережного шага.

А если кто-то спросит:

— Кто они?

—Луна ответит. Четверо, что ещё не стали героями. Просто оставили после себя свет, который не жжёт.

Сэмюэль тихо смеётся. Его гибридная форма дрожит. Словно безумее уже случиться в двери.

— Главное, что хвосты не запутались. Остальное — приложится.

…И только после этих слов Ларилей с грустью в голосе скажет:

«Мы справились, магия, мир снова живёт, но, кажется, это ещё не конец».

А перед этим — Сэмюэль тихо рассмеётся, его гибридная форма ещё не дрожит, потому что безумие ещё только подходит к двери и стучит тихо, будто спрашивает разрешения.

…А ещё раньше — он произнесёт: «Главное, что хвосты не запутались. Остальное — приложится», — и это будет первое, что он скажет, а не последнее.