Без инструкции

Посвящение тем, кто всегда рядом.

Глава 1. Ньюкасл-апон-Тайн. 2001 год. Сентябрь.

Безбожно яркое солнце снова пытается прорваться сквозь плотные облака, оцепившие небо над Англией погружая его в привычную серость и тоску. В Ньюкасл-апон-Тайн дождь и такая невесёлая погода — часть образа и жизни, через которую проходит каждый британец родившийся и выросший в этом замечательном городе, не бывавший нигде более кроме него. И хоть Ньюкасл славится как «веселый город, где каждый может спокойно отдохнуть», сегодня даже тот самый знаменитый настрой куда-то смог исчезнуть: будто бы поддавшись погодной тоске и серым будням, машины грузно, почти нехотя ехали через мост Миллениум, а люди спрятались под зонтиками в ожидании проливного дождя.

— Реджи! — звонкий детский голос донёсся сквозь деревянную дверь по ту сторону с коридора, перемежающийся с постукиванием в неё маленькими пальчиками, заставляя обывательницу комнаты распахнуть глаза ото сна. — Мама сказала разбудить тебя! Скоро гость приедет.

Слово «гость» повисло как тяжелая гиря над головой заставляя неприятно съежиться под тёплым одеялом. Отец опять кого-то пригласил? И неудивительно: будучи великолепным и известным модельером он нажил себе огромное количество приятных знакомств и близких друзей, с которыми из них Реджи частично знакома или же слышала про них только самые откровенные сплетни. Понятия не имея кто сегодня появится на пороге их дома Реджи неуверенно села на постели, прислушиваясь к внезапной тишине за дверью, которая не могла продлиться дольше трёх минут как минимум — её младшая сестрёнка, Долли, снова начала царапаться как назойливая кошка в дверь комнаты старшей.

— …Иначе я расскажу маме, что ты мешаешь мне своими фильмами! — даже распахнутая настежь дверь перед самым носом-пуговкой девочки не помешала ей начать шантажировать девушку. И ведь даже вид нахмуренной сестры не испугал её ни на йоту.

— Долли, а ну, не забывай кто тут старшая! — за что получила только высунутый язык и злорадную улыбку.

Снизу прямиком из гостиной доносились звуки возни, тихих разговоров и бурных обсуждений. Зазвенели мягко тарелки, приглушенно стукнулись стаканы и бокалы о поверхность стола накрытого скатертью.

— Реджи! Давай спускайся! Долли! — мама позвала их с неприкрытой строгостью в голосе, уставшая ждать своих дочерей готовыми и красивыми перед приездом «безымянного гостя» которого даже не назвали для ничего не знающей Реджи. Младшая рванула первая вниз побежав стремительно по ступенькам главной лестницы, оставляя сестру в злостном недоумении. Понимая, что появиться в пижаме ей не позволит собственная совесть, которая была приправлена заявлениями родителей о том, что «она не должна разгуливать в спальной одежде по дому ибо так делать негоже», потому лишь ретировалась обратно в комнату удержавшись от звонкого хлопка дверью.

Выходило это всё нечестно, но поделать со своей участью она ничего не могла и лишь прогибалась под систему даже при наличии статуса совершеннолетнего возраста. Потому что это не отменяло того факта, что до сих пор проживая с родителями она обязана подчиняться их правилам, а деньги, приходящие с обучения, не позволили бы ей снимать квартиру и оплачивать что-бы то ни было за свой счёт. Стоя у зеркала она на мгновение замечталась, прижав платье к груди — вот как станет актрисой после выпуска из университета, обретет популярность, возможно, даже познакомится с каким-нибудь богатым и популярным актером и выйдет за него замуж, чтобы жить в достатке и радости подальше от своих состоятельных родителей.

Спускаясь по лестнице на первый этаж Реджи нервно поправляла белобрысые кудри, пахнущие пудровым вишневым шампунем, оставляющее сладкое ощущение где то глубоко в сердце, и она была готова вечно пахнуть им — чтобы не только длинные волосы в нём были, но и вся её душа. Ногти недавно приведены в порядок, потому что с обломанными — просто позор был бы появиться на людях! Начищенные красные туфли отчеканивают каблуком каждый торопливый девичий шаг по деревянному полу в сторону кухни, а ладони нервно треплют юбку на подходе к кухне, где мама помешивает в кастрюле еду и шипит на сковороде жареная картошка.

Ах! Какая прелестная суета. А Долли, видимо, опять спряталась в гостиной за просмотром мультиков чтобы скоротать время.

— Мама, как я выгляжу? — покрутившись перед зеркалом, водруженном на стену, спрашивает Реджи, привлекая острый модельный взор женщины которая отвлеклась от плиты.

Её мама — Элизабет Джон Гилберт — профессиональная модель отработавшая двадцать лет на модельном пастбище, так что не удивительно что её мнение учитывается больше чем кого либо другого, даже больше чем отца — утонченного модельера с которым они познакомились на одном из показов. Окинув дочь взглядом её выражение лица приобрело более мягкий оттенок, чем до этого.

— Ты выглядишь потрясающе, дорогая, но не стоило бы тебе так выряжаться. — убавляя огонь на плите она оценивающе смотрит на собственную дочь, скрещивая руки на груди. — Все таки, надо быть поскромнее.

Реджи, в силу своего молодого возраста который еще считается «подростковым», только незаметно закатывает глаза пряча этот жест за белокурыми волосами которые вовремя решила поправить, чтобы лежали достойно, не растрепались раньше времени. Лёгкая музыка из радио на подоконнике расплывается невидимыми волнами по комнатам дома, создавая приятную атмосферу уюта и гостеприимства, несмотря на царящее напряжение в воздухе. Она могла бы эти слова смахнуть на то что её матушка просто волнуется за неё, как-бы она не натворила глупостей — но она ведь умнее, чем могла бы быть.

— Думаю, сэру Гранту понравится. — проигнорировав не слишком яркое одобрение матери проворковала девушка.

— Реджи. — строгий голос миссис Элизабет звучит будто свинцовая пуля, привлекая внимание дочери. Играющая на фоне песня группы ABBA из динамиков сразу будто стала белым шумом. — С чего тебя так заботит его мнение? Не забывай, — пригрозила она ей пальцем. — Хью человек состоявшийся и тем более, занятой. Так что глупостями не занимайся.

Пристыдила так пристыдила. Не то чтобы Реджи планировала выходить за него замуж, учитывая его нестабильное положение с девушками, а тем более — с Элизабет Хёрли, ей все равно стало не слишком приятно что она о ней такого мнения. Это она только для виду потом послушно кивнула головой, пока её мать не вернулась к продолжению готовки, а сама отвернулась к начищеному до блеску зеркала с которого на нее смотрело собственное отражение.

Собравшаяся уходить поспешно наверх Реджи услышала как с прихожей послышались три настойчивых дверных звонка. Отец условился с Хью чтобы он всегда так звонил — не зная зачем и почему — но теперь распознать прибывшего гостя было легче некуда. Голос отца прозвучавший фразой: «Я открою!» которая всегда означала что строго-настрого надо встретить гостя, заставила Реджи засуетиться: улизнуть наверх чтобы переварить обидные слова матери она теперь не могла, поменять платье — тоже. Воздух словно наэлектризовался в этот момент наполнившись той особой, щемящей ноткой предвкушения, которая бывает перед первым громом душным летним вечером.

В какой-то момент ей показалось, что появившийся в дверном проеме намокший от дождя Грант не зашёл, а как-будто материализовался из сотканного света, словно вышел с глянцевой обложки популярного модного журнала Vogue. Свет напольного торшера уютно золотил его небрежно взлохмаченные волосы, а глаза — голубые, отливающие тёмным цветом — смотрели на мир с той неизменной смесью иронии и легкой, простительной лени, которая сводила с ума половину Англии, и не только. Реджи поняла что не может отвести от него взгляда с глупой улыбкой на губах — он был дьявольски, непозволительно красив той красотой, от которой у женщин подкашиваются колени. Весь его образ был словно создан скульптором, а каждое движение — отточено, заученно.

Реджи поняла, что он был тем самым запретным плодом от которого хотелось откусить хотя бы небольшой кусок, чтобы вкусить его полностью.

Промокший от дождя плащ оказывается снят с такой грацией с плеч Хью, хоть и небрежной, тем самым заставил её сглотнуть вставший в горле нервный комок. Отец Реджи — Себастьян — в старом добром дружеском жесте похлопал актера по плечу, а затем и они оба обменялись крепкими медвежьими объятиями:

— Ты так и не научился приходить во время, Хью. — отстраняясь от старого друга усмехнулся, улыбаясь во все зубы модельер, заставляя и без того смутившегося Гранта расплыться в широкой улыбке, обнажая десны.

— А ты как всегда следишь за временем. — отозвался он без особого раздражения, что его так завуалированно упрекнули в небольшом опоздании на десять минут из-за не многочисленных пробок на улицах города.

Девушка со стороны наблюдала, как мужчины обмениваются крепкими рукопожатиями и похлопываниями по плечам — той особой мужской фамильярностью, что куется годами дружбы. Реджи приятно было видеть, что преодолев испытание временем, взаимоотношения Гранта и её родного отца остались такими же теплыми — как оказалось, они оба учились вместе в одной школе, но судьба распорядилась иначе и они поступили в разные высшие учебные заведения, хоть и не до конца расставшись друг с другом — она читала их письма которые они друг другу отправляли и исходя из прочитанного, им явно было что рассказывать: о студенческой жизни, маленьких достижениях, и конечно — о его знакомстве с её мамой, с шутками про то, что «Хью остался с пустым карманом, раз позволил Элизабет ускользнуть прямо из-под его носа».

Женщина выплыла из кухни не торопясь, на ходу поправляя и так столь изумительное, идеально сидящее на ней платье, она улыбнулась самой теплой улыбкой на которую была создана, от которой у Реджи сводило скулы, потому что она не понимала как её мама из строгой надзирательницы так быстро могла превратиться в светскую львицу.

— Ах, Хью. Рада видеть тебя сегодня. — приковывая к себе мужские взгляды Элизабет обошлась лишь приветственным кивком головы. Грант на мгновение заколебался окинув её взглядом, но в итоге — кивнул в ответ, обменявшись с ней фразами в повисшем над коридором напряжении.

— И тебе здравствуй, Лиза.

Вскоре преодолев мириад речей перемежающихся с восклицаниями Долли и приглашением отца к столу, очередь дошла и до старшей дочери. Несмотря на всю его доброжелательность перед старыми друзьями он все же обратил на нее внимание — по нему было видно, что несмотря на семейную суматоху, увидеться со своей «племянницей» актёр хотел куда больше всего.

— Мисс Гилберт, — хрипотца в его голосе пробилась как сквозь туман в голове девушки сразу приковывая к себе внимание своей чрезмерной, шутливой формальностью. Хью загреб в свои объятия худенькую Реджи, не оставляя ей никакого выбора кроме как обнять его в ответ, стараясь передать через этот жест всё то тепло на которое он мог когда родители и малышка Долли ретировались в столовую. — Вы с каждым разом растете так стремительно, что я начинаю бояться не узнать Вас при следующей встрече.

Она, конечно, не удержалась и зарделась от его преувеличенного тона со сдерживаемой улыбкой и у неё у самой губы расплылись в обе стороны — аж щеки заболели. Их приветствия не менялись с самого детства — актёр всегда так к ней обращался и это уже давно вошло в привычку, хоть по большей степени данное обращение выливается из уважения Реджи к другу отца.

— Сэр Грант, — выдохнула Реджи вторя в ответ, надеясь, что её голос ровен и точен, а не напоминает подобие нервного писка когда они отстраняются и смотрят друг другу в глаза. От актёра пахло чем то неуловимо вкусным — лавандой, уличным дождём и ещё неизвестным ей ароматом, каким-то уникальным, которого нет ни у кого другого. — мы уже вас заждались.

— О, да ну хватит. — отмахнулся лениво Грант приобнимая девушку за плечо, мягко ведя её в сторону кухни, больше направляя. Его голос мягок. — Зови меня «Хью». Для тебя — уже теперь просто Хью.

— Хью. — послушно повторила Реджи, ощущая, будто данное имя обжигает ей язык словно раскалённые щипцы но она кивает головой больше по инерции, когда они останавливаются в проеме столовой, где давно уже накрыт стол и разложены аккуратно приборы, а середину стола возглавляла бутылка терпкого французского вина.

— Кстати, красный тебе очень к лицу. — с появившимися морщинками около глаз от широкой и обезоруживающей улыбки бормочет Грант так, мимолетом, словно он только что осмелился это сказать, чтобы едва ли кто смог услышать кроме самой мисс Гилберт. Реджи стало приятно — не зря готовилась, а комплимент от него звучал куда изысканнее и дороже, несмотря на неодобрительные взгляды со стороны матери. Она была не слишком довольна столь усиливавшемуся вниманию мужчины к своей дочери. Стало неуютно, от чего девушка сразу послушно осела на стуле.

За столом царило уютное оживление, которое добавляло атмосферной посиделке какого-то своего шарму. В детстве родители часто приглашали своих друзей из той же сферы деятельности в которой они варились, но Хью был самым особенным гостем. Отец, как обычно, рассказывал какие-то байки с прошедших модных показов, перемежая это с шутками, мама изредка поддерживала светскую беседу погруженная в диалог вставляла свои небольшие реплики, а Долли без энтузиазма копалась в тарелке в надежде на то что невкусные брокколи растворятся сами собой от одного только её взгляда. Реджи на вопросы об учёбе отвечала поверхностно не стараясь углубляться в какие то детали про университетскую жизнь и свои оценки и ей было отрадно что Грант с интересом слушал её. Она ощущала каждый его взгляд словно холод под кожей. Они редко встречались взглядами за всё проведение ужина, но стоило их взглядам пересечься — совершенно случайно и на долю секунды — в воздухе повисало словно что-то густое, заставляющее трудно дышать в появившейся тишине.

После ужина мама хлопотала на кухне отмывая тарелки и протирая бокалы. Долли убежала к себе в комнату, а мужчины — разместились в гостиной со стаканами виски. Реджи выскользнула на веранду, поближе к саду. Ей нужен был свежий воздух, потому что щеки теплели, становились светло-пунцовыми от выпитого ею алкоголя и девушка предприняла решение немного проветриться. Тишина, чтобы привести роящиеся мысли в голове, словно стая пчел в улье, в порядок. Дождь давно прекратился и мокрый асфальт отражал в своих лужах одинокие уличные фонари, поблескивая в их свете. Реджи оперлась на деревянные перила веранды поставив полупустой бокал неподалеку от себя всматриваясь куда-то на проезжую часть. Полюбоваться видами тут можно было иными — не такими, как с высотных домов в Лос-Анджелесе или в Нью-Йорке, жизнь в которых останется у девушки лишь несбыточной мечтой.

Легкий ветер игрался с отросшими светлыми прядями, щекоча руки, голую кожу на сгибе локтя и заползая под юбку платья, из-за которого она впоследствии, на протяжении половины вечера получала одобрительные взгляды отца и не слишком от матери, хоть женщина и не пыталась это показать столь явно. Её состояние немного выбило Реджи из колеи. Стоило Хью появится на пороге их дома, как она словно стала другим человеком. И от нахлынувших на фоне лёгкого опьянения волнений, о которых она сейчас задумалась, девушке пришлось сделать ещё один глоток вина. Всё это ощущалось как безумство: странно и непонятно. Как какой-то сон, где всё перевёрнуто с ног на голову и не за что зацепиться простому обывателю.

Голова становилась тяжелой и постепенно клонило в сон, но прохладный лондонский воздух не позволял этого. Особенно, когда спустя непродолжительное время входная дверь позади девушки тихо скрипнула.

— Не спится?..

Голос упал в тишину сада, как камешек в темную воду — без всплеска, но круги пошли. Реджи внезапно повернулась и замерла, будто пойманная в ловушку собственного сердцебиения. Хью стоял на пороге веранды, отделённый от неё несколькими метрами влажного воздуха. Виски в его бокале янтарно мерцало в свете одинокого фонаря, рукава рубашки были небрежно закатаны до локтя, открывая бледные запястья с едва заметными венами, а верхние пуговицы расстегнуты — так, словно он намеренно сбросил с себя дневную маску безупречности. В полумраке, где тени сгущались вокруг его фигуры, он казался существом из другого мира — более темного, притягательного в своей личной невозможности. Девушка перевела дыхание. Воздух с шумом прошёл сквозь пересохшее горло.

— А тебе? — улыбнулась она, и в этой улыбке, вопреки здравому смыслу, проскользнул вызов. Странная, пьянящая смелость плескалась в груди, заглушая голос рассудка.

Хью усмехнулся одними уголками губ, медленно приближаясь. Он двигался с той особой грацией, что принадлежит только людям, привыкшим к вниманию, — плавно, почти лениво, но каждый жест был выверен до миллиметра. Остановился он вровень с девушкой так, чтобы не нарушить приличий и личного комфорта. Облокотившись на скрипучие перила веранды, он повернул голову и посмотрел на неё из-под длинных ресниц — взгляд тягучий, как патока, и такой же липкий.

— Мне всегда не спится, Реджи. — Он сделал глоток, и янтарная жидкость в стакане блеснула в полумраке. — Бессонница — проклятие нашей профессии. — Короткая пауза, исполненная многозначительной тишины. — Или благословение. Иногда ночь дарит встречи, которых не случается днём.

Реджи молчала, боясь спугнуть эту хрупкую реальность. Влажный ветер трепал её волосы, донося с реки запах тины и сырости, но рядом с ним пахло иначе — виски, табаком и чем-то неуловимо чужим, мужским, отчего кружилась голова.

— За ужином ты была сама скромность, — произнёс он, и в его тоне проскользнуло что-то похожее на одобрение. Или насмешку? С ним никогда нельзя было понять наверняка.

Реджи пожала плечами, разглядывая свои пальцы, сжимающие пустой бокал.

— Мама всегда говорит не привлекать внимания. Я, видимо, хорошо усвоила урок.

Хью тихо хмыкнул, опираясь щекой на ладонь. В этой позе было что-то мальчишеское, уязвимое, что так резко контрастировало с его обычной безупречностью.

— В детстве я редко слушал свою мать. — Он прищурился, и в этом жесте мелькнула тень того самого хулигана, которым он, говорят, был в юности. — А ты прямо… гордость родителей. Я восхищен.

Реджи не выдержала и рассмеялась — тихо, словно боясь нарушить ночную тишину. Хью подхватил её смех своим, хрипловатым и бархатистым, и на мгновение они стали просто двумя людьми, разделившими общую шутку.

Реджи допила остатки вина, поставила бокал на перила, и теперь он сиротливо поблескивал стеклом в темноте, отражая свет уличных фонарей.

— Я видел, как ты напряжена, — вдруг сказал он, и в его голосе исчезла вся игривость. Он стал серьёзным — тем особенным, пронзительным образом, который она видела у него только на экране, в редкие моменты, когда камера ловила не маску, а человека. — Это всё из-за того, что я произвожу впечатление «известного актера»?

Он легонько толкнул её локтем в бок — жест до смешного обыденный, почти братский но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, и от этого жеста Реджи почувствовала как сковывающее плечи напряжение медленно уходит. Она не могла не согласиться. Потому что всю свою сознательную жизнь он действительно был для неё больше, чем просто другом семьи. Он был эталоном, недосягаемой вершиной, мерилом всего прекрасного. Его лицо смотрело на неё с постеров, его голос звучал из телевизора по вечерам, его фотографии мать хранила в старых альбомах вместе с вырезками из журналов. И теперь он стоял рядом, живой, настоящий, пахнущий виски и ночным дождём, сошедший с экранов живой человек.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Ночной воздух холодил щеки, где-то вдалеке шумел город, а здесь, на веранде, стояла та особенная тишина, которая располагает к откровенности.

— Дело не в том, что ты актёр, — наконец произнесла Реджи, глядя прямо перед собой. — Дело в том, что ты — это ты. Хью Грант. Человек, чьи фильмы я смотрела десятки раз. Чьи интервью выучила наизусть.

Она перевела дыхание, чувствуя, как щёки заливает румянцем, но отступать было поздно.

— Знаешь, когда мне было четырнадцать, я нашла в отцовском кабинете журнал с вашей статьёй. Там было интервью, где ты говорил о том, как начинал, как сомневался, как боялся, что ничего не получится. И я перечитывала его каждый раз, когда мне казалось, что у меня самой ничего не выйдет.

Хью слушал молча, не перебивая, и в полумраке Реджи не могла разглядеть выражение его лица. Это даже помогало — говорить, не видя реакции.

— Я хочу пробиться на экран или в театр по окончании обучения, — выпалила она вдруг, словно решившись на прыжок в ледяную воду. — Родители не знают. Они думают, я буду заниматься чем-то серьёзным. А я… я хочу на сцену.

Тишина повисла густая, как тот самый туман, что поднимался по ночам над Тайном.

— И давно ты хочешь? — голос Хью прозвучал удивительно ровно.

— Всегда. — Реджи наконец повернулась к нему, и в глазах её блестел вызов, смешанный с мольбой. — Сколько себя помню. Но им не объяснишь. Для них актерство — это не профессия. Это… каприз. Блажь.

— А для тебя?

— Для меня это воздух.

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их обдумать. Слишком откровенно. Слишком по-детски наивно. Но Хью не засмеялся. Он смотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в глубине его глаз что-то менялось — будто он видел её впервые по-настоящему.

— Воздух, значит, — повторил он задумчиво. — Это хорошо. Это правильно. Если бы ты сказала «мечта» или «хобби» — я бы посоветовал тебе найти занятие понадежнее. Но воздух… воздух — это то, без чего нельзя жить.

Он отставил стакан и повернулся к ней всем корпусом, впервые за этот разговор нарушив ту незримую дистанцию, что держал до сих пор.

— Слушай меня внимательно, Реджи. Я скажу тебе то, что сам хотел бы услышать в твоем возрасте. То, что никто не сказал мне, пока я не набил себе достаточно шишек.

Она замерла, боясь дышать.

— Талант — это даже не половина успеха. Это одна десятая. Всё остальное — работа. Дисциплина. Умение вставать после того, как тебя растоптали критики, и делать вид, что тебе всё равно, хотя внутри всё горит. Умение ждать. Умение не соглашаться на то, что тебя убивает, только ради денег. Ты готова к этому?

— Я… я не знаю, — честно призналась Реджи. — Но я хочу попробовать.

— Правильный ответ. — Хью улыбнулся, и улыбка эта была совсем иной — не той, что для камер и фотографов, а настоящей, тёплой, ободряющей. — Потому что никто никогда не готов. Никто не знает, выдержит ли. Но если не попробовать — будешь жалеть всю жизнь.

Он протянул руку и легонько сжал её пальцы — жест поддержки, а не заигрывания. От такого воодушевляющего разговора она перевела дыхание незаметно, сгорая под внимательным и тёплым взглядом актёра. Потом он помолчал мазнув большим пальцем по её коже и медленно выпустил девичью ладошку.

— Я когда была подростком, взахлеб смотрела фильмы с твоим участием. — робко пробормотала девушка сдерживая широкую улыбку. — Тайком смотрела «Четыре свадьбы и одни похороны» вместо того, чтобы делать уроки. И думала: вот бы научиться так же легко существовать в кадре. Так естественно.

Хью присвистнул, по-доброму усмехнувшись.

— Боже упаси тебе учиться у меня. Я в том фильме только и делал, что краснел и заикался.

— Но ты делал это гениально., — парировала упрямо Реджи, а от этой великолепной детской упертости на губах Гранта снова появилась улыбка. Потом он ненадолго задумался, поджимая губы.

— Значит, отходя от темы могу предположить, что твой любимый режиссёр - Майкл Ньюэлл, да?..

Мужчина понял, что оказался прав только тогда, когда девушка активно закивала головой. Его выражение лица снова приобрело задумчивый оттенок, но, спустя несколько мгновений, он кивнул будто бы больше самому себе нежели чем девушке рядом:

— Есть предложение, что я могу тебя порекомендовать ему, раз ты хочешь на экраны.

Она встрепенулась — в глазах замерцали искорки надежды.

— Да ты что… — выдохнула дрожаще Гилберт ощущая как воздух в груди сжался, словно гелий. Мужчина продолжил:

— Он как раз говорил мне, что хотел бы попробовать поработать с молодыми начинающими актёрами. И мне кажется, ты ему подойдешь.

Реджи показалось, что земля под ногами качнулась. Она вцепилась в перила, чтобы не упасть, хотя веранда стояла прочно и неподвижно.

— Ты что, хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что позвоню ему завтра утром. — Хью произнёс это так буднично, словно речь шла о какой-то совершенно будничной и обыденной вещи. — Расскажу о невероятно талантливой девушке, которую знаю с пелёнок.

Реджи открыла рот, но звук не пошёл. Губы дрожали, в горле застрял колючий ком, а на глазах предательски выступила влага.

— Хью… я… я даже не знаю, что сказать. Это…

— Ничего не говори, — остановил он её жестом. — Только пообещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно.

— Не подведи. Не меня — себя. Если он согласится посмотреть тебя, если даст шанс — вцепись в него зубами. Покажи всё, на что способна. А если не получится — не смей думать, что это конец. Потому что это будет только начало.

Когда уже становилось достаточно зябко, а табун мурашек маршировал по коже словно назойливые насекомые пробирались под кожу, они решили вернуться обратно в дом. Ночь обнимала сад влажной прохладой, и где-то вдали, за мостом Миллениум, все еще мерцали огни большого города, равнодушного к чужим секретам и признаниям. Реджи молчала, переваривая услышанное, и каждое слово Хью отзывалось в ней то щемящей благодарностью, то острым, почти болезненным осознанием собственной неуверенности. Выпрямляясь, актёр по отцовски нежно положил свои широкие ладони на плечи Реджи, устанавливая с ней зрительный контакт.

— Ещё раз спасибо тебе, — не оправившись от такого неожиданного предложения дрожащим от прохлады голосом обмолвилась Гилберт.

— Рано ещё благодарить меня. Я ему расскажу, а там, — актёр пожал плечами. — будь что будет.

На эти не утешающие слова она понимающе кивнула, издав тихий вздох. Хью убрал руки с её плеч и хотел добавить что-то ещё, когда резкий звук — щелчок дверного замка и тяжёлые шаги по деревянному полу прихожей — заставил обоих вздрогнуть. Свет из распахнувшейся двери упал на веранду длинной жёлтой полосой, и в этом прямоугольнике возник массивный силуэт Себастьяна.

Отец Реджи стоял на пороге, держа в руке пустой бокал из-под виски, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он переводил взгляд с дочери на друга семьи и обратно, и в этом взгляде читалась такая буря эмоций, что Реджи показалось — сейчас грянет гром.

— Хью. — Голос Себастьяна звучал обманчиво спокойно, но стальные нотки резали слух. — Реджи. Прохладно уже, не находите?

— Мы просто дышали воздухом, пап, — начала Реджи, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, отчего она сразу же стала похожа на нашкодившего ребёнка. — Хью рассказывал о…

— О работе, — перебил Хью спокойно. — Твоя дочь интересуется театром. Мы обсуждали возможности.

Себастьян прищурился. В свете прихожей его лицо казалось высеченным из гранита — тот же острый подбородок, те же высокие скулы, что и у Реджи, но взгляд тяжёлый, исподлобья.

— Возможности, значит. В двенадцать ночи. На веранде.

— Себастьян, — голос Хью оставался ровным, но в нём появилась та особая интонация, какой мужчины разговаривают, когда между ними натягивается невидимая струна напряжения, — твоей дочери, кажется, двадцать. Или ты забыл?

— Я помню, сколько моей дочери, — отрезал Себастьян, делая шаг вперёд и оказываясь с ними на одной территории. Воздух между троими словно сгустился, стал вязким, как патока. — И я также помню, Хью, как ты сам в этом возрасте смотрел на женщин. И как они смотрели на тебя.

Реджи показалось, что земля уходит из-под ног. Щёки горели огнём, в висках стучало, а в груди разрасталось что-то одновременно обидное и унизительное — как если бы отец застал её за чем-то постыдным, хотя они всего лишь говорили.

— Папа!

— Помолчи, — бросил Себастьян, не глядя на дочь. Все его внимание было приковано к Хью, и в этом взгляде читалось древнее, как мир, собственническое чувство отца, готового защищать своё дитя.

Хью выдержал этот взгляд с удивительным спокойствием. Он даже не отступил, не опустил глаз — только усмехнулся краешком губ.

— Себастьян, мы дружим двадцать пять лет. Неужели ты думаешь, что я способен на что-то, что могло бы оскорбить тебя или твою семью?

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинцовое небо Ньюкасла. Себастьян молчал, сверля друга взглядом, и Реджи видела, как в глубине его глаз борются два чувства — многолетняя дружба и отцовский инстинкт, который сильнее любых доводов рассудка.

— Мама говорила, что ты устала, — наконец произнёс он, обращаясь к дочери, но не сводя глаз с Хью. — Иди в свою комнату, Реджи. Завтра тяжёлый день.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, завёрнутый в обёртку заботы. Реджи перевела растерянный взгляд с отца на Хью. Тот едва заметно кивнул — иди, мол, не накаляй.

— Спокойной ночи, — выдавила она, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Сэр Грант.

Актёр не решился поправить её будучи под прицелом взгляда её отца — сам знает, что она прекрасно усвоила урок.

— Спокойной ночи, Реджи. И помни, что я сказал.

Она почти бегом пересекла веранду, проскользнула мимо отца в дом, и только оказавшись в безопасности прихожей, позволила себе выдохнуть. Ноги сами понесли её вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и когда за спиной захлопнулась дверь спальни, Реджи прислонилась к ней спиной, прижимая ладони к пылающим щекам. Внизу, на веранде, остались двое мужчин.

Себастьян подождал, пока стихнут шаги дочери, и только тогда шагнул ближе к Хью. Теперь их разделяло не больше полуметра, и в этом пространстве гулял ветер, доносящий запах мокрой листвы и близкой реки.

— Что ты ей сказал? — спросил он тихо, но в этой тишине таилась угроза.

— Правду. — Хью не отводил взгляда. — Что у неё талант. Что она не должна его зарывать. Что если я могу чем-то помочь — помогу.

Себастьян шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступила усталость, которую он обычно тщательно скрывал.

— Хью, она моя дочь. Моя старшая дочь. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Я видел, как она на тебя смотрит. — Голос Себастьяна дрогнул, и в нём прорезалось то, что он никогда не показывал при посторонних — страх. Настоящий, мужской страх потерять контроль над ситуацией, в которой контроль невозможен. — Она смотрит на тебя так, как смотрела её мать на меня двадцать пять лет назад. И я боюсь.

Хью молчал, давая другу выговориться, не найдя в себе иных сил сказать что-то, когда его друг упомянул её мать.

— Ты красивый, чёрт тебя дери. Ты знаменитый. Ты умеешь говорить женщинам то, что они хотят слышать. Но тебе сорок один год. И если ты… если между вами что-то…

— Себастьян. — Хью положил руку ему на плечо, и этот жест — простой, мужской — вдруг разрядил напряжение. — Клянусь тебе. Чем хочешь клянусь. Между мной и твоей дочерью ничего нет и не будет. Да, она талантлива. Да, она красива. Но она — ребёнок. Твой ребёнок. И для меня она всегда будет той самой девчонкой, которая встречала меня в этом доме с разбитыми коленками и восторженными глазами.

Себастьян всмотрелся в лицо друга — долго, изучающе, пытаясь найти в нём ложь. Не нашёл.

— Ты правда думаешь, что у неё есть шанс? — спросил он вдруг, и вопрос этот прозвучал так неожиданно, что Хью на мгновение растерялся.

— Правда. — Он убрал руку с плеча Себастьяна и облокотился на перила, глядя в темноту. — У неё есть то, чему нельзя научить. Огонь внутри. Если его не затушить — она далеко пойдёт.

Себастьян встал рядом, и теперь двое мужчин смотрели в ночь, разделённые двадцатипятилетней дружбой и общим молчаливым пониманием.

— Элизабет этого не одобрит, — наконец произнёс он глухо. — Она хочет для дочерей стабильности. Надежности. А не этой… актёрской карусели.

— С тех пор когда надежность делала кого-то счастливым? — Хью усмехнулся, но в усмешке этой не было злорадства — только грусть.

Себастьян не ответил. Где-то вдалеке прогудел паром, и звук этот поплыл над рекой, растворяясь в сыром воздухе.

— Я позвоню Ньюэллу завтра, — сказал Хью, поворачиваясь к двери. — А ты подумай, готов ли ты отпустить дочь в свободное плавание. Потому что если она действительно захочет — удержать не получится. Ни у тебя. Ни у Элизабет.

Он задержался на пороге, бросив мимолётный и прощальный взгляд на друга:

— Я на твоей стороне, Себ. Всегда был. Но иногда любить — значит отпускать.

Дверь закрылась, оставив Себастьяна одного на веранде. Он долго стоял пытаясь переварить в мыслях атмосферу данного разговора и его составляющие, и впервые за много лет не знал, что делать с собственными мыслями.