Без названия

Сегодня, холодным апрельским вечером, выпал снег. Он падал медленно, тихо укрывая город белой простыней. Я мечтал, что снег укроет собой все плохое — прошлое канет, как ему и положено, в Лету, но не растворится забытое, а станет началом для чего-то нового, чистого. То ли чудилось мне, то ли вспоминалось откуда-то — так часто со мной бывает, — что сперва я должен развалиться на миллионы частей, поговорить с каждой, простить или попросить прощения; лишь затем собраться по крупицам — и только тогда я смогу покинуть сумрак иллюзий.

Дорога от дома до караоке-бара, в котором я работаю, занимает примерно минуту: я закрываю квартиру, спускаюсь по лестнице, прохожу вдоль дома, открываю металлическую калитку — и вот я у служебного входа. Обязательный ритуал перед ночной сменой, тем более пятничной, — покурить в одиночестве и насладиться последними мгновениями в тишине. «Побыть в тишине» и работа в караоке-баре — понятия совместимые примерно так же, как водка и трезвость. Не взирая на недосып, паршивый режим дня — я засыпал в семь утра и вставал к вечеру, — брошенный университет, беспрестанные похмелья и другие прелести такой жизни — я очень любил работу на баре. Быть может потому любил, что под пьяный вой, хтоническое веселье и грохот музыки проще не замечать, что все действительно важное в моей жизни, на самом-то деле, катится ко всем чертям.

Дождь сменил снег и забарабанил по металлической крыше; я прикурил вторую и встал под козырек. «Вот бы научиться жить, полюбив свою судьбу в каждом мгновении... Судьбинушка моя, вот бы впредь с тобой больше не спорить, быть может тогда все в моей жизни будет, как надо?» — подумал я и, взглянув на сигарету Мальборо, вспомнил о Маше. «Где ты сейчас? С кем ты? Чем занята?» — думал я, и воображение рисовало мне жуткие фантазии: то она была в объятиях сразу нескольких мужчин — больших, смелых, крепких — не то что я; то печально курила, глядя в окно и втуне ждала моего звонка. «И почему мне не плевать? Она исчезла... Нет. Никто не исчезает просто так — она ушла. К черту все».

Я открыл тугую дверь, спустился по лестнице в подвальное помещение и очутился в чаду ресторанных ароматов: благоухание духов юных официанток смешалось с крепким табаком сигар, болотных запах с мойки перебивал манящие ароматы кухни. А какие здесь звуки! Непрестанно лязгают ножи и вилки, звенят чашки и кружки — официанты и бармены моют, натирают и готовят посуду на пятничную ночь. В основном зале распевается караоке ведущий. Менеджеры не отходят от телефона — один за другим раздаются звонки и разные голоса повторяют одни и те же фразы: «Столик забронировать можно? Как мест нет? Ладно, позже перезвоню». Шеф-повар Лариса подгоняет ленивых поваров и топот ножей, нарезающих всевозможные заготовки, становится почти единым гулом.

Все! С этого мгновения я в другом миру. Здесь правят алкоголь и пивные гренки, глубокие декольте официанток и голос караоке-ведущего; в этой сказке, которая продлится до пяти утра, я если не король, то уж принц — это точно, ведь в моей власти деньги и алкоголь. И не пристало принцу думать о мирском, тягостном, разбитом — в пору зарабатывать деньги и веселиться. Что же до того, что будет утром, когда карета превратится в тыкву? Ничего страшного — останется прожить лишь день, ведь следующей ночью сказание повторится.

Я накинул черную атласную рубашку, белые подтяжки, надел бабочку, фетровую шляпу — и стал похож, скорее, на калифорнийского стриптизера, чем на провинциального бармена. За барной стойкой горел приглушенный свет, из разных концов зала раздавался смех, шаркали стулья, фырчали аэрозоли, гремела посуда — полным ходом шла подготовка к пятничной ночи.

Вдвоем с напарником Ромой мы отправились на мойку. Стеллажи ломились под тяжестью всевозможной барной утвари, от глубоких жестяных моечных ванн валил густой едкий пар. У стены, спиной к нам стояла уборщица Людка и сливала остатки скисшего пива в канистру. «Для мужа, домой принесу», — говорила Людка и никто ей не мешал. На полу стояла белая канистра с воронкой: здесь смешались светлое пиво с темным, красное вино с лонг-айлендом, текила с коньяком и еще черт знает что — смесь получалась ядреная. Каждый раз у меня сжималось сердце, глядя на уборщицу с пластиковой канистрой.

— Ну че ты, Людка, суженому гостинцы готовишь? — засмеялся Рома.

— Да, — смиренно сказала уборщица с сильным восточным акцентом, — он выпивать. Сильно любить.

Мне захотелось разбить стеклянный кувшин об голову Ромы, но я сдавленно молчал, складывая посуду в черные пластиковые контейнеры с ручками. Изменилось ли бы хоть что-то, вступись я за нее? И знает ли Люда о своем положении? Наверняка знает и смирилась настолько, что способна молчать. А что же я? Закрыть рот и не лезть не в свое дело — только это и могу. Пожалуй, так и нужно, пока не спросили помощи или не произошло что-то совсем уж гнусное, но почему так погано от своего молчания, почему сжимается и обливается кровью сердце? «Может, потому что я человек? — подумал я и добавил. — Вот только что во мне человеческого на самом деле, кроме слепой жалости? Видать, мало чего».

— Рома, хватит языком чесать, — только и сказал я, — нам еще посуду натирать. Скоро «запара» начнется.

Пятничная ночь в нашем баре всегда начиналась одинаково. Первые гости приходили обычно к восьми вечера: свет делали тише, включали музыку, официанты лениво выбирались из служебного помещения и украдкой поглядывали на посетителей. Типичный заказ выглядел так: чесночные гренки, салат Цезарь, паста Карбонара, красное сладкое вино Хванчкара для женщин, а для мужчин — пол-литра водочки да по бокалу светлого нефильтрованного.

Постепенно приходили и другие гости, все чаще слышались хлопки шампанского. К десяти вечера набивался полный зал и барная стойка — это больше сотни человек, — веселье шло напропалую, официанты носились, как угорелые, гости пели все чаще и громче — начиналась «запара» и длилась до утра.

Что такое запара? Рад, что вы спросили. Безустали пищит и выплевывает чеки принтер с заказами: «Клубничная Маргарита, шесть стопок водки Белая Березка, текила-бум и горящая самбука», — пока читаешь, вылезло еще три таких же заказа. Музыка разрывает колонки, от грохота дрожат бутылки на полке. Руки никогда не бывают пустыми: то шейкер, то веточка мяты на украшение Мохито, то ступка и пестик, то деньги, то руку чью-то жмешь, то сигарету держишь в редкие минуты затишья, то чокаешься с кем-то. Я любил эти часы: время пролетало незаметно, весело, жизнь словно наполнена яркими мгновениями и событиями — и забывалось все то, что утром вернется в мысли и с новой силой сожмет сердце.

«Так и сегодня будет, — подумал я, безрадостно оттирая разводы, присохшие к пузатому винному бокалу. — И сегодня повторится вой неумелых голосов, кокетство хмельных официанток, пение заплетающимся языком; обворожительные женщины в вечерних платьях будут кружиться в танце, а спустя несколько часов и бутылок вина — шататься и топтаться на месте с каблуками в руках; наверняка кто-то устроит драку, опять полиция приедет.

Я буду все это время отдавать заказы один за другим, покрикивать на нерасторопных официанток, мол, лед в коктейле растает и надо скорее его отнести. Выпивать буду лишь изредка, для настроения, а потом все чаще и чаще. К рассвету напьюсь в дым, а единственным и бессмысленным протестом будет снять бабочку, расстегнуть верхние пуговицы рубашки и нарушить правила внешнего вида. Менеджер попытается меня оштрафовать, но получит в ответ угрожающее: «Мне жарко. Хочешь сам за стойку встать и шесть часов носиться без передышки?» — и уйдет, а я почувствую себя смело и никчемно, ведь мне совсем даже не жарко. Да, так сегодня и будет.

В редкие мгновения в курилке я буду смотреть на звезды и вспоминать черноволосую девушку с зелеными глазами; буду вспоминать ее печальный взгляд и редкую чудесную улыбку. Пусть даже кто-то и закурит рядом, заговорит — никак не нарушить таинства этого мгновения, никто не отнимет этих воспоминаний — ни пьяные вопли, ни соблазняющее мурлыканье официанток, ничего — и даже я сам не смогу от них избавиться еще долго, а значит для чего-то они мне нужны, для чего-то я их храню.

Да, я прав, сегодня был такой же день, как и вчера, как и неделю назад, как и последние полгода за стойкой: я так же пьян, пропах алкоголем и табаком, пел и танцевал с гостями, рассказывал про книгу, записывал чьи-то номера, клялся в братстве, пошло шутил. И вот уже четыре утра — час до закрытия. И для чего я так убиваюсь? Все кажется нелепым, бессмысленным: даже вот она, Ариночка. Подрабатывает официанткой ночами, днем учится, красавица и умница, черноволосая, поджарая, по подиуму в красивой одежде ходит. Она глядит на меня так, что в штанах становится тесно — и давно, уже несколько недель смотрит прямо в глаза, призывая к первому шагу, хотя уже давно сделала свой.

Все кажется пустым и нелепым. Все потеряло смысл. «Может, судьба у меня такая — за стойкой стоять, наливать и пить, пока боль не утихнет? А может, ни к чему другому я не призван?» — думал я и вдруг почувствовал одиночество — пугающее, неизмеримое, невиданное ранее. Кто-то предложил выпить, я нераздумывая согласился. До конца смены осталось чуть меньше часа. Музыка стала тише, посетители расходятся, голоса становятся громче и неразборчивее, все чаще звонит служба такси. «Завтра будет еще один такой же день, но сегодня все по-старому, ничего нового под солнцем», — усмехнулся я.

Вдруг с натугой открылась дверь и в душное помещение проник тонкий запах весенней листвы. В бар вошла девушка с черными волосами.