Без названия

Утро выдалось скверным. Кюи попытался встать с кровати, но последствия веселья моментально дали о себе знать. Охнув, композитор пошатнулся и чуть было не упал с дивана, однако нечеловеческое усилие воли вернуло его в прежнее положение и даже по-дружески посоветовало сходить за пивом, которое, если, конечно, часы не врали, уже должны были начать разливать.

Дверь скрипнула и Кюи впопыхах поправил пенсне: если кто-то и пожаловал в столь ранний час, то несомненно по важному делу. В конце концов на него всегда можно было переложить хлопоты о пиве.

- Ну и напились вы вчера, Цезарь Антонович!

Милий Алексеевич Балакирев, крепко сложенный и статный мужчина, возвышался в дверном проеме. Лицо Балакирева выражало ту самую едкую насмешку, которую преподаватель обращает к ученику, когда тот находится у доски, но насмешка эта все-таки получалась не совсем убедительной по причине того, что композитор пытался жевать бутерброд с колбасой. Кюи еще раз поймал насмешливый взгляд Балакирева и вздохнул: значит все-таки вчера славно погуляли.

Тем временем Балакирев прочистил горло, отер руки о дверной косяк и прошел к столу. Устроившись, он достал из кармана пилочку и принялся чистить ногти.

- А ведь я говорил тебе - не пей с Модестом. У него "Хованщина" еще недописана, а вы так сразу. Ну ладно напились, ладно рояли поломали, но скажи мне, инженерная твоя душа, по кой черт вы к Бордину в лабораторию пошли? Да ещё и без нас решили протестировать чего он там наизобретал... ну что такое, дети малые что ли? Ей-богу, вот вздор!

- А... ие... что... - отозвался Кюи почесывая в затылке.

- Тебе теперь срочно выдумывать что-то надо. Что Машке говорить будешь? Что? - Балакирев ухнул кулаком по столу, - женился то ты на кой черт? На кой черт, я тебя спрашиваю?! Сам сказал - чтобы фигни не творить. Думаешь вы вчера в лаборатории остались, а потом на извозчике приехали? Шиш! Вы же гулять потом пошли, бесы неугомонные!

Мимо сознания Кюи со свистом начали проноситься картины вчерашнего шаляя-валяя. Композитор схватился за голову и запричитал. И в самом деле, что он теперь скажет супруге своей, Марии Александровне Склодовской-Кюи? Мария Александровна души не чаяла в своем муже, но если что-то шло не так, мигом пускала в ход свою любимую кухонную утварь. Чаще всего это были сковородки, половники и скалки, хотя однажды Цезарю Антоновичу пришлось против своей воли познакомиться с шумовкой, что, несомненно, оставило свой след в его памяти.

- И куда вы гулять пошли? Отвечай, чугунная твоя башка! - гремел Балакирев, - ладно бы в кабак какой - Мусоргского знают везде, домой бы потом привезли. Так вы после Бородинских афродизиаков к дамам пошли! И ладно бы в нехороший дом, там ведь тоже не особо чего и заметно, так вы ж прямо на улице приставать решили!

Кюи жалобно вскрикнул. Теперь ему точно припомнится все-все. И ладно сковородка, как бы тут дело до топора не дошло!

- Знаешь чем все кончилось, инженеришка ты треклятый?!

- Чем? - выдохнул Кюи.

- Городового ты обоссал. Еле откупились.

В глазах Цезаря Антоновича померк свет. Великий композитор издал какой-то столярный скрип и тяжелым мешком загремел с дивана на пол.

*******************

- Нет, нет и еще раз нет! Кто тебе вообще такую дурную мысль подал? В сотый раз тебе повторяю, что Я и спорынья - вещи несовместимые.

- А если для дела?

- Для дела можно. Но опять же - смотря для какого.

Николай Андреевич Римский-Корсаков и Александр Порфирьевич Бородин сидели на веранде и пили чай. Несмотря на вчерашний разгул Кюи и Мусоргского, настроение Бородина было прекрасным и светомузыка на нагрудном датчике его настроения пестрила всеми цветами радуги.

Настроение же Римского-Корсакова по обыкновению было никаким. Вчера в поисках новых звучаний он подобно Фалесу свалился в канализацию под хохот дамы, но даже это не смогло вывести композитора из равновесия. Николай Андреевич, несомненно, был человеком из категории "фиг доведешь", однако если кому-то все-таки удавалось пошатнуть его железную апатию, то убегать приходилось всем и сразу, и, желательно, подальше.

В данный момент друзья обсуждали как раз именно эту особенность характера Николая Андреевича. Бородин утверждал, что если Николай Андреевич будет выведен из равновесия эустрессом, то к полученным результатам можно будет добавить капельку спорньи, для эксперимента. Римский-Корсаков в свою очередь открещивался от такого кощунственного предложения, поскольку результаты могли быть непредсказуемыми.

- Да что ты, право слово, батюшка Александр Порфирьевич! На макаках что ли протестировать не можешь? Дам я тебе генетического материала сколько тебе надо, ты и тестируй.

- Так-то оно так, но не так, не так. То есть с тобой надежнее будет.

Бородин сверкнул лазерным глазом, выдал какую-то невыносимую септиму и отхлебнул еще чая из фарфоровой кружки.

- Слушай, Порфирьевич, а чего-то ты датчик постоянно таскаешь, а вот музыку только иногда включаешь?

- Ну, Николай Андреевич, как бы вам объяснить, просто я не всегда хочу чтобы люди слушали то, что у меня внутри. А иногда все-таки хочется, пускай послушают.

За этими словами последовала незамысловатая трель, а датчик настроения окрасился в сине-зеленые тона.

- Хех, - отозвался Римский-Корсаков, - а слабо "фиолетовый-в-крапинку"?

- Отчего же, всегда можно.

Бородин взял со стола чайную ложечку и стукнул ей себя по лбу. Теперь вместо трели прозвучала куча каких-то непонятных триолей и секстолей, а датчик действительно стал филоетовым. В крапинку.

- Ишь ты, ишь ты. А, впрочем, тоска.

- Напомните пожалуйста, во сколько сегодня собрание?

- Часов в двенадцать, это если бедолаги наши управятся к тому времени. А так - не раньше двух.