Без разрешения

Неожиданность

Александр Зорин ненавидел опаздывать. Эта черта въелась в него ещё с юности, он привык ценить каждую минуту. Теперь, в свои сорок с лишним, он занимал солидный пост и пунктуальность считал не просто привычкой, а знаком уважения. Через два часа у него была назначена встреча в администрации губернского города на Алтае. Губернатор Мещеряков, депутаты, чиновники — люди занятые, ждать не станут. А он, как назло, торчал на заправке в маленьком посёлке под названием Ясенево, потому что водитель, вечно всё забывающий, не купил воды, а у Зорина пересохло в горле. Он стоял у кассы, мысленно проклиная всё на свете, и рассеянно смотрел на девушку перед собой. Спортивный костюм, волосы небрежно собраны, в руке — бутылка лимонада и пачка сигарет. Ничем не примечательная. Он уже хотел отвернуться, когда кассирша, полная женщина в смешной униформе, взяла у девушки паспорт и громко, на весь зал, прочитала:

— Зорина Мирослава Дмитриевна , две тысячи шестой год рождения.

Мир замер. Или это его сердце остановилось на секунду, а потом понеслось вскачь, как бешеный конь. Зорина. Его фамилия. Её имя — Мирослава. Её год рождения. Она носит его фамилию. Официально. Без него. Без его ведома. Без спросу. Он уставился на неё, чувствуя, как внутри закипает ярость. Дикая, неконтролируемая, смешанная с таким острым, щемящим чувством, что он даже не сразу его узнал. Тоска. Три года он не видел её. Три года искал, следил издалека, боялся спугнуть. А она, оказывается, взяла его фамилию. Сама. Без него. Он перевёл взгляд на её руки. Кольца нет. Одна. Без спутника. Значит, его. Точно его. Фамилия — его. Она — его.

Кассирша протянула ей пачку сигарет, Мальборо. Она взяла, развернулась… и увидела его. Её глаза — огромные, серые, с поволокой — расширились. Она замерла, прижав паспорт к груди, как пойманный зверёк, и в этом взгляде он прочитал всё: и страх, и радость, и надежду, и мольбу. Она попыталась убежать, ей было стыдно, за то, что курит, за не совсем подобающий внешний вид. Спортивный костюм, не то что надо. Он рванул к ней. Ноги сами понесли. Он не помнил, как оказался рядом, как схватил её за плечи, встряхнул, вжал в стену у кассы. Помнил только свой голос — хриплый, срывающийся, чужой.

— Зорина?! Ты что о себе возомнила?! Без меня?! Без спросу?! Ты кто такая, чтобы носить МОЮ фамилию?! И какого черта ты куришь?! Совсем забылась? Я не слышу ответа!

Она всхлипнула, он повысил голос так громко, что вздрогнули даже кассиры, но не отстранилась. Только смотрела на него своими огромными глазами, и в них, вместе со слезами, разгорался какой-то сумасшедший, счастливый огонь. А потом она вдруг улыбнулась — хитро, по-лисьи, по-своему.

— А я...уже домой иду, мне пора. И моя фамилия. Я её взяла, потому что другой не хочу. Понял?

Он опешил. Смотрел на неё, на её дерзкую улыбку, на огонь в глазах, и чувствовал, как ярость отступает, сменяясь чем-то другим — горячим, щемящим, невыносимо нежным.

— Понял, — выдохнул он. — Только курить бросишь. Я сказал.

Он сорвал с себя пиджак, накинул ей на плечи, укутал, подхватил на руки — лёгкую, как пёрышко — и вынес из магазина. Она взвизгнула, начала колотить его по спине, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только её. Её тепло, её запах, её дрожь.

— Саша! Ты охренел?! Поставь меня! Люди смотрят!

— Пусть смотрят! Ты — моя! И ты взяла мою фамилию! Без разрешения! Я увожу тебя! Разбираться!

Он усадил её за руль своего белого внедорожника. Захлопнул дверь. Сел на пассажирское. Она смотрела на него, всё ещё дрожа, но в глазах уже плясали черти. Он помнил как горели ее глаза при виде машины, и как ей хотелось побыть за рулем.

— Заводи. Поведешь. В Верхневолжск. К администрации.

-Саша, я не умею! У меня прав нет.

-Ничего, все ты умеешь, не бойся.

Она была за рулем, параллельно пела песню режиссер-градусы. В тот момент он понял, как долго ждал, отругал себя, за то что не сделал этого раньше. Мирослава, довезла его до администрации. Он сказал идти с ним. Встреча прошла и они сели обратно в машину.

-Хочешь отдохнуть?

-Да!

Он вбил в навигатор андрес, и машина тронулась с места. Музыка играла громко, кофе было очень вкусным.

Александр, знал где можно отдохнуть и развеяться от городской суеты. Через 20 минут они должны были быть на месте. Дорога вела через лес прям к его базе, там были охотничьи домики и красивая усадьба из сибирского кедра- Зорин принципиально выбрал это дерево. Кедр не гниёт, не боится влаги, источает тонкий, благородный аромат и со временем становится только красивее — его древесина приобретает глубокий, шоколадно-розовый оттенок. Дом был двухэтажным, с широкой террасой, опоясывающей его по периметру. На террасе стояли тяжёлые плетёные кресла с льняными подушками и низкий столик из цельного спила дуба. Окна — панорамные, в пол, выходили на лес и на небольшое, идеально круглое озеро, которое Зорин велел выкопать и зарыбить ещё при строительстве. Вокруг главного дома, на почтительном расстоянии друг от друга, прятались среди сосен четыре гостевых домика. Они были построены из лиственницы — дерева, которое со временем становится твёрдым, как камень, и приобретает серебристо-серый, благородный оттенок. Лиственница не боится ни воды, ни огня, ни времени. Зорин выбрал её, потому что она, как и он сам, была «сибирской», надёжной, вечной. Каждый домик был небольшим — всего одна спальня, ванная комната и крошечная гостиная с камином. Обстановка — спартанская, мужская: широкая кровать, застеленная льняным бельём, пара грубых шерстяных пледов, шкура медведя на полу, пара полок с книгами и обязательный набор — бинокль, фляжка, охотничий нож. Никаких телевизоров, никаких «умных» колонок. Только треск дров в камине и шум ветра в кронах сосен. Сюда он приезжал, когда ему требовалась перезагрузка и просто тишина, а сейчас он привез сюда девушку ради которой старался и был очень доволен ее реакцией и милой улыбкой. Александр даже не знал что его ждет, думал все пойдет по его плану, но как оказалось у нее были свои планы и настрой на будущий день.

Она появилась в его охотничьем доме и с первого дня начала устанавливать свои порядки. Зорину это нравилось Дико. Он привык к тишине, к холостяцкому минимализму, к тому, что всё лежит на своих местах годами. А она — Мирослава — ворвалась, как ураган, стала наводить уют.
Сначала были мелочи. Она переставила его любимое кресло к окну. «Тебе же там светлее читать», — сказала она, и он не нашёл чем возразить. Потом она заказала какие-то «штучки»: мягкий плед на диван, ароматические свечи, новые шторы. Он ездил с ней по магазинам, помогал выбирать. Мирослава не была покладистой. Могла резко ответить, если он перегибал. Могла уйти в другую комнату и хлопнуть дверью, если он начинал «давить начальника». Могла часами молчать, глядя в окно, и он видел в её глазах такую глубину боли, что у него самого сжималось сердце. Он понимал: у неё много ран. Она не рассказывала, но он чувствовал. По тому, как она вздрагивала от резких звуков. По тому, как она иногда, во сне, сжималась в комок и что-то шептала. По тому, как она недоверчиво смотрела на его попытки заботы, будто ждала подвоха. И он, сам того не замечая, начал меняться. Понял, что с новыми шторами в доме стало уютнее. Что мягкий плед — это приятно. Что свечи пахнут лесом и успокаивают. Что её присутствие — даже когда она молчит в своём кресле — наполняет дом жизнью.
А потом всё поменялось. Окончательно. Он приехал после тяжёлой недели в Москве, уставший, злой, вымотанный. Открыл дверь и замер. В доме пахло едой. Не холостяцкой яичницей, а настоящей, домашней. На столе горели свечи. В камине потрескивал огонь. Она, в его старой рубашке, сидела на диване с книгой и улыбнулась ему. Просто. Тепло.
— Есть хочешь? Я утку запекла. Иди мой руки, Зорин.
И он пошёл. Как загипнотизированный. А потом сидел за столом, ел эту чёртову утку, смотрел на неё и понимал: она создала для него дом. Семейный очаг. Тот самый, которого у него никогда не было. Она не просила, не требовала, не ставила условий. Она просто взяла и сделала. Настойчиво. По-своему. Сквозь его ворчание, сквозь её собственные раны. Она стала его тихой гаванью. И он, Александр Зорин, человек власти и контроля, сдался. Принял. Полюбил. Её. Такую, какая есть. Дерзкую, раненую, невероятно нежную внутри. И она, почувствовав это, расцвела. Окончательно. Для него.