Бездна Марамо

Дождь стучал в узкое окно лаборатории мёртвым, механическим ритмом. Лео Бранди не слышал его. Его мир сузился до хаотичного узора на мониторе — ФМРТ(функциональная магнитно-резонансная томография)

скана мозга двадцатидвухлетнего поэта, в момент, когда тот, наконец, нашёл недостающую строчку. Оранжевое пятно активности в префронтальной коре разрасталось, как взрыв в замедленной съёмке, и тут же гасилось всплеском в зоне Брока. Мозг зажигал себя изнутри, даря миру метафору. Лео откинулся на спинку кресла и провёл руками по лицу. Он изучал этот момент три года. Момент озарения. Вспышку. Искру. Но что это было? Нейронный шум, химическая случайность или… прикосновение Бога?

Его собственный мозг, уставший от бессонной ночи, отвечал лишь тягучей пульсацией в висках. На столе, рядом с клавиатурой, лежало неприметное коричневое почтовое отправление из Флоренции. Он откладывал вскрытие с утра. Смерть деда, Артуро Бранди, была ожидаемой — девяносто три года не шутка — но всё равно оставила после себя тишину, вакуум, который теперь нужно было чем-то заполнять. Последним звеном.

Лео вскрыл коробку. Внутри, укутанная в пузырчатую плёнку и старые газеты «Corriere della Sera» 1970-х годов, лежала не книга и не документы, а тяжёлый продолговатый футляр из потемневшей кожи. Пахло пылью, нафталином и временем. Лео расстегнул потрескавшиеся кожаные застёжки.

Внутри, на вырезанном по форме бархатном ложе, лежал микроскоп. Не современный блестящий агрегат из его лаборатории, а артефакт. Латунная трубка, тренога из чёрного дерева, полированные линзы в медной оправе. Стиль XVII, самое начало. Инструмент учёного-дилетанта эпохи барокко, любовавшегося инфузориями. Лео бережно поднял его. На треноге была крохотная серебряная табличка с гравировкой: «F. Redi». Дыхание Лео перехватило. Франческо Реди? Ученик Галилея, придворный медик герцогов Медичи, основатель экспериментальной биологии. Мифическая фигура. Как эта вещь попала к его деду, скромному архивариусу городской библиотеки?

Лео почти механически исследовал футляр. Бархат в основании протёрся до картона. Лео провёл пальцем по дну и почувствовал неровность. Ловким движением ножа для вскрытия писем он поддел картонную подложку. Она отошла, открыв потайной отсек.

Там лежали не монеты и не драгоценности. Стекло. Несколько прямоугольных пластин размером с ладонь, тщательно обёрнутых в полуистлевшую замшу. Он вытащил первую, поднёс к свету лампы.

И замер на вдохе...

На стекле не было пыльцы или среза растения. Это был рисунок. Исключительный по детализации и точности рисунок тушью и кистью, выполненный сепией и белилами. Изображение среза человеческого мозга. Лео, видевший тысячи таких снимков, узнал его моментально: гиппокамп, миндалевидное тело, кора… Но стиль. Это была не холодная медицинская иллюстрация. Это было произведение искусства. Каждый изгиб ткани был выписан с чувственной, почти болезненной тщательностью, светотень лепила объём, создавая иллюзию, будто ты смотришь не на рисунок, а в глубину живого, мыслящего вещества. В углу, едва заметной вязью, стояла подпись. Чернила выцвели. Лео схватил лупу со стола.

«…agnolo…»

Остальное исчезло. Крошечная частица имени, застрявшая во времени. Agnolo. Ангел. Или… Микельанджело? Мысль показалась абсурдной. Гениальный скульптор, известный своей одержимостью анатомией, тайно изучавший трупы в монастыре Санто-Спирито… Но это были лишь упоминания в письмах, легенды. Ни одного анатомического рисунка Микельанджело, посвящённого именно мозгу, не сохранилось. Считалось, что он сжёг их все.

Рука Лео дрогнула. Он положил пластину и вытащил следующую. Другой срез, другой ракурс. Тот же гипнотический уровень мастерства. И ещё одна. И ещё. Шесть пластин. Каждая — окно в бездну черепной коробки. На последней, самой загадочной, был изображён не просто срез, а схематичное, почти абстрактное переплетение волокон, напоминающее… корни дерева? Речную сеть? Нейронные связи?

Его оторвал от созерцания резкий стук в дверь лаборатории.

— Лео? Ты ещё жив?

В дверях стояла Элис Шоу, его аспирантка. Американка с взрывом рыжих кудрей, собранных в небрежный пучок, и в вечных джинсах с пятном от кофе. Её зелёные глаза, обычно насмешливые, сейчас выражали беспокойство.

— Слухи ходят, что ты впал в кататонический ступор, наблюдая за своим поэтом. Уже восемь вечера. Все разошлись. Я принесла тебе пиццу «Каприччоза».

— Заходи, — глухо сказал Лео, не отрывая взгляда от стекла.

Элис вошла, поставила картонную коробку на стол и замерла, увидев, что находится в его руках.

— Вау. Это что, искусство? Не похоже на твои стандартные графики.

— Посмотри, — Лео протянул ей пластину.

Элис взяла пластину с благоговейной осторожностью учёного, привыкшего к хрупким объектам. Поднесла к свету и присвистнула.

— Чёрт возьми… Это же… мозг. Нарисованный? Кем, Да Винчи?

— Подпись почти не читается. Только часть: «…agnolo».

— Аньоло? Кто это? — Элис нахмурилась.

— Возможно, Микельанджело ди Лодовико Буонарроти Симони, — произнёс Лео, и слова прозвучали нелепо даже в его собственных ушах.

Элис рассмеялась, но смех быстро стих, когда она увидела лицо Лео.

— Ты серьёзно? Откуда у тебя это?

— Дед. Прислал перед смертью. Вместе вот с этим, — Лео кивнул на микроскоп.

Элис присела на стул, изучая инструмент.

— Реди? Настоящий? Лео, это… это историческая бомба. Если рисунки и правда его… или, как ты думаешь, Микельанджело… Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Лео. — Это значит, что кто-то пятьсот лет назад видел то же, что вижу я сейчас на мониторе. Только видел глазами художника, а не томографа. И, возможно, понимал больше.

И Лео рассказал Элис о поисках источника творчества, о тупике, в котором оказался. Он мог описать мозговую активность, но не мог поймать «искру». А тут… эти рисунки. Они были не просто изображениями. Они были воплощённым изумлением. Каждая линия говорила: «Смотри, как это невероятно устроено! Смотри, какая это тайна!»

— Что ты собираешься делать? — спросила Элис, уже деловым тоном. Её ум переключился с восхищения на анализ.

— Нужна экспертиза. Стилистическая, историческая, анализ чернил, стекла. Нужен специалист по Возрождению. Лучший.

— У тебя есть кто-то на примете?

Лео помолчал. В его голове всплыло имя, которое он старался не произносить даже мысленно последние два года.

— Клара Росси.

Элис подняла бровь.

— Росси? Та самая, что написала бестселлер про «Тайный код Пьеро делла Франческа»? Которая устроила тот скандал с Ватиканом из-за реставрации? Твоя…

— Да, — резко оборвал Лео. — Та самая. Она работает в Университете Ла Сапиенца в Риме. И она лучший в мире специалист по скрытой символике Высокого Возрождения. Если кто и сможет атрибутировать эти рисунки, то только она.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Элис знала обрывки их истории. Яркий, стремительный роман на конференции в Вене, несколько месяцев переписки, совместная поездка в Неаполь для изучения фресок, а потом — резкое, необъяснимое для окружающих расставание. Лео никогда не говорил о причинах. Он просто ушёл в свою науку с таким ожесточением, будто хотел выжечь что-то изнутри.

— И ты позвонишь ей? — осторожно спросила Элис.

— У меня нет выбора, — Лео потёр переносицу. — Это не просто любопытство. Это… — он искал слово, — долг. Дед прислал мне это не просто как наследство. Он знал, чем я занимаюсь. Он хотел, чтобы я что-то понял.

Лео снова посмотрел на рисунок. На изящные, точные линии, делавшие видимым невидимое. На эту подпись-призрак. Что пытался сказать ему старик, уходя? Что хотел передать через века гений, чьё имя обожгло его сознание?

Элис встала и положила руку на плечо Лео .

— Ешь пиццу. Она остывает. А потом звони. Если это правда Микельанджело… Лео, это перевернёт всё. Не только твои исследования. Всё.

Элис вышла, оставив Лео наедине с микроскопом, стеклянными призраками и давящей тишиной опустевшей лаборатории. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошной шум. Лео взял в руки одну из пластин — ту, со схематичным переплетением волокон. Он поднёс её к экрану монитора, где застыл оранжевый след нейронной вспышки его поэта.

Их разделяли пять столетий, пропасть между искусством и наукой, между верой и сканером. Но узор был похож. Поразительно, до мурашек, похож. Как будто один и тот же ум, один и тот же взгляд пытался схватить одну и ту же неуловимую сущность — саму ткань мысли.

Лео достал телефон. Прокрутил список контактов, миновав десятки имён, пока не нашёл одно: «Клара». Без фамилии. Просто «Клара». Последний разговор был два года, один месяц и четырнадцать дней назад. Короткий, сухой, о том, кто заберёт книги, оставшиеся на её старой квартире во Флоренции.

Его палец замер над экраном. Лео посмотрел на рисунок мозга, на этот безмолвный крик из прошлого. Потом резко ткнул в кнопку вызова.

Сигналы пошли в пустоту, сквозь ночь и дождь, через Апеннины, в Вечный город. Лео считал их, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Раз. Два. Три.

— Pronto? — голос был сонным, низким, знакомым до боли. И настороженным.

— Клара, это Лео. Лео Бранди.

Пауза на другом конце провода была такой густой, что её можно было резать.

— Лео. Неожиданно. Ты знаешь, который час?

— Знаю. Прости. Это… это чрезвычайно важно. Я должен тебе кое-что показать. Это не может ждать.

— Показать? — в её голосе послышалась лёгкая издёвка, щит, который она всегда мгновенно возводила. — Ты нашёл ещё один особо поэтичный ФМРТ-скан? Или, может, решил, что два года молчания — достаточная пауза для нового вторжения?

Он сжал кулак. Она всегда умела бить точно.

— Это не обо мне. И не о нас. Речь идёт о… находке. Исторической. Возможно, об открытии. Я получил кое-что от деда. Рисунки. Считалось, что их не существует.

Он услышал, как она на другом конце провода села, возможно, на кровать. Фоновый шум исчез.

— Какие рисунки?

— Анатомические. Мозга. Выполнены на стекле. Высочайшего качества. Есть подпись, точнее, её часть. «…agnolo».

Тишина. Но теперь это была другая тишина: напряжённая, сосредоточенная. Тишина профессионала, чей интерес перевесил личные обиды.

— Ангел? — медленно проговорила она. — Или Микельанджело? Ты понимаешь, что это маловероятно до абсурда?

— Понимаю. Поэтому мне нужна ты. Нужна экспертиза. Сейчас. Я могу приехать в Рим. Завтра.

— Подожди, — её голос стал резким. — Где ты сейчас?

— В Милане. В лаборатории.

— Оставайся там. Не говори никому. Ни слова. Даже своей милой аспирантке… как её… Элис.

Лео почувствовал укол.

— При чём тут она?

— При том, что если это и вправду хоть как-то связано с Буонарроти, то это не просто научная сенсация. Это мина. Вокруг его имени, особенно вокруг его тайных исследований, всегда крутились определённые… силы. Консерваторы, фундаменталисты, коллекционеры-маньяки. Твой дед был архивариусом. Он должен был это знать. Почему он прислал это именно тебе?

— Я не знаю! — взорвался Лео. — Может, потому что я единственный, кто пытается понять, как работает творчество на физиологическом уровне! Может, он думал, что я пойму что-то, что не поймёт ни один искусствовед!

— Возможно, — голос Клары снова смягчился, задумался. — Хорошо. Приезжай. Но не в университет. Это слишком публично. Знаешь бар «Antico Caffè della Pace» возле площади Навона?

— Знаю.

— Встретимся там завтра в шесть вечера. Привези всё. И, Лео… — она сделала паузу, — будь осторожен. С этой минуты.

Она положила трубку, не дав ему ничего ответить.

Лео положил телефон. Слова «будь осторожен» висели в воздухе, смешиваясь с предостерегающим гулом дождя. Лео посмотрел на пластины, лежащие на бархате, на старинный микроскоп.

Секрет, запечатанный в стекле и времени. И тень, которую он только что вызвал к жизни, позвонив Кларе. Тень прошлого, которое, похоже, вовсе не желало оставаться прошлым.

Лео аккуратно упаковал пластины обратно в потайной отсек, закрыл футляр. Пицца «Каприччоза» остыла и отяжелела. Он не чувствовал голода. Только холодное, растущее возбуждение где-то глубоко внутри, под грудной клеткой. То самое чувство, которое бывало перед прорывом в исследованиях. Только сейчас это был не прорыв вперёд, а шаг в тёмный, глубокий колодец истории.

Он погасил свет в лаборатории. В синеватом свечении уличных фонарей футляр на столе казался странным, инородным телом. Посылкой из другого мира. Мира, где гений, бившийся с мрамором и расписывавший потолки, с таким же исступлением вглядывался в хрупкую ткань человеческого сознания, пытаясь найти в ней следы Творца. Или, может, самого творчества.

Завтра Рим. Завтра Клара. Завтра начало чего-то, что он уже не мог контролировать.

Лео вышел, плотно закрыв дверь. За его спиной, в темноте, старинное стекло хранило свои безмолвные, жуткие и прекрасные изображения. Свидетели самой великой тайны из всех: тайны того, что прячется у нас внутри, под сводом черепа, и заставляет нас создавать богов, стихи и самих себя.