Безголовый вождь

Если вы случайно свернёте не туда по дороге из Челябинска в Магнитогорск, навигатор вздохнёт, поморгает синим экраном отчаяния и выведет вас прямиком в Жмурово. Жизнь здесь течёт медленнее, чем вода в единственной речке, которую в особенно засушливые годы можно перешагнуть, не заметив. А главный праздник здесь — День Полного Отключения Горячей Воды, который, впрочем, сложно отличить от всех остальных дней календаря.

Так же невозможно было отличить работу следователя Глебыча от его безделья. Он подходил к раскрытию преступлений, как к празднованию Дня Отключения Воды: готовился к нему, ждал, а когда оно наступало — просто констатировал факт и шел спать. Его ум был как та речка — в лучшие дни мелкий, а чаще всего — абсолютно сухой. Любую улику он понимал буквально: если нашли лом — значит, лом и виноват. «Вещдок показывает строптивость и нежелание сотрудничать», — записывал он и чувствовал себя Шерлоком Холмсом, докопавшимся до сути. Жмурово не просто терпело его — оно его породило, взрастило и гордилось им как своим самым последовательным и законченным произведением.

Вершиной его дедукции было дело о пропаже трёх бутылок самогона из сарая тётки Марьи. Следователь Глебыч, обладающий логикой комнатной мухи и упрямством бронепоезда, вёл его с истинным рвением. Он три дня допрашивал глухонемого пенсионера Аристарха Петровича, крича тому в ухо вопросы и гневно требуя немедленных ответов. Аристарх Петрович, в свою очередь, мирно кивал, думая, что Глебыч — это соцработник, пришедший проверить, не сдох ли он в одиночестве.

Между этими интеллектуальными баталиями Глебыч творил своё главное таинство — писание рапортов в областной центр. Он восседал за столом, покрытым слоем жирной пыли и пятнами от стаканов, и выводил каллиграфическим почерком бюрократическую ахинею. «За отчётный период оперативная обстановка на вверенной территории характеризуется как стабильно-напряжённая в связи с сезонным увеличением миграции бродячих собак и фактами несанкционированного оборота крепких алкогольных напитков кустарного производства». Это означало, что пёс Шарик снова гонялся за почтальоншей, а сосед Никита гнал брагу в старой ванне.

Каждое утро Глебыч с важностью преступного авторитета обходил свои владения, дабы завести новое дело. Он проверял, целы ли колодки у патрульного УАЗа, с угрюмым видом наблюдал, как бабки у подъезда режутся в домино, и обязательно заходил в столовую «Улыбка», где ничего не улыьалось, в том числе и касссирша Люба, где заказывал компот и котлету, подозрительно ковыряя её вилкой — вдруг там улики? Его мундир, отдающий нафталином и тюремной баландой, был местной достопримечательностью.

Апофеозом его карьеры стало «раскрытие» кражи велосипеда у председателя райпо. Глебыч, не мудрствуя лукаво, задержал первого попавшегося подозрительного субъекта — бомжа Веню, который как раз в этот момент пытался продать велосипед на рынке. Допрос длился десять минут. Веня сразу во всём сознался, ибо Глебыч использовал зарубежный способ “Хороший плохой коп”. Он зашёл и начал избивать его дубинкой, но к глубочайшему сожалению следователю плохого копа он не успел сыграть.Рапорт в область летел, как стервятник на падаль: «В результате оперативно-розыскных мероприятий, основанных на анализе криминогенной обстановки и применении методики психологического портретирования, преступник задержан с поличным. Вещдок изъят».

В облцентре это читали, тихо матерились, ставили резолюцию «К сведению» и отправляли в архив, понимая, что Жмурово — это чёрная дыра на карте области, где время и смысл застревают в липкой тине провинциальной безнадёги. А Глебыч, довольный, как слон, чесал живот, залитый утренним чаем, и мечтал о новом деле. Желательно громком.

И оно случилось.

Случилось так громко, что даже речка, та самая, что обычно дремала в своих берегах, будто бы замерла на миг. В Жмурово, где главным событием десятилетия было падение забора на огород тётки Люды, произошло нечто, потрясшее всех. С памятника Владимиру Ильичу Ленину на центральной, пропала важнейшая деталь. Голова. Была срезана под чистую, с металлическим хрустом, оставив на стальных плечах лишь ржавый, неприличный штырь.

Великий вождь мирового пролетариата теперь стоял, безмолвно взирая на мир своим… отсутствием взгляда. Это было не просто хулиганство. Это было преступление, вызов самой истории, пусть и застывшей. Жмурово онемело.

Тем временем один человек продолжал жить так, будто ничего и не было. Айк, и ничего не подозревал. А если бы и подозревал, то лишь о внезапном подорожании сахара или о коварстве дальнобойщиков, которые везут ему персики уже раздавленными. Айк — он же Айказ, он же Айко, он же «эй, армянин», он же продавец всякой хурмы — был местной достопримечательностью не менее значимой, чем Глебыч или памятник. Только с противоположным знаком. Если Глебыч был воплощением унылой, давящей системы, то Айк был воплощением живой, изворотливой, веселой и совершенно аморальной жизни.

Он был не просто продавцом. Он был фокусником, психологом и аферистом мелкого пошиба. Его лавка, пахнущая перезрелой хурмой, дешевым табаком и надеждой на удачную сделку, была театром одного актера. Сам Айк, круглолицый, с черными усиками, похожими на две растопыренные запятые, и с глазами, которые видели не цену, а душу покупателя (и её стоимость). Он мог за три минуты выяснить, у кого зарплата, у кого тёща приехала, а кто просто тоскует, и в зависимости от этого взвинтить цену на «последние мандарины с родины цитрусовых» или, сокрушённо вздохнув, впарить мешок подгнивших слив «на компот, джан, я для тебя как для родного».

Его изворотливость была легендарной. Он умудрялся продавать в Жмурово хурму, которая даже в Сочи считалась бы экзотикой, и делал это так, что люди покупали, даже ненавидя её вяжущий вкус. «Это не хурма, джан, это солнечные лучи в кожуре! Для потенции!» — и бабушки, мечтавшие о внуках, несли последние деньги. Он торговал с машины, у которой права были просрочены раньше, чем отгремела августовская революция, а номера менялись чаще, чем перчатки у фокусника. Говорили, что у него в кармане вместо кошелька — лазейка в Уголовный кодекс.

Но следователь не знал за что браться, подходил к памятнику, чесал голову, вытрихая из неё последние мысли. Вздыхал и уходил. Так продолжалось неделю, пока начальство в место привычно “К сведенью” писало гневный рапорт.

И вот Глебыч с угасающей надеждой, пыхтя, как паровоз на подъъеме, подкатил к монументу. Он трижды обошел его, заложив руки за спину, и вдруг замер. Его мысль, обычно дремавшая на дне сухой речки, вдруг копнула ил и вынырнула с сокровищем. Он вскинул палец к небу и громогласно провозгласил, обращаясь к пустоте:

— Дора дора помидора, помоги найти мне вора!

Фраза, почерпнутая из дешевого детективчика показалась ему верхом оперативной магии. И вселенная, похоже, ответила. Прямо ему в нос ударил резкий, кисло-сладкий запах гниющих томатов. Глебыч обернулся, как ощетинившийся барсук.

В двух шагах от него, у раздолбанной газели цвета «уныние», стоял Айк. Он с азартом выгружал на прилавок-раскладушку ящики, откуда и шел тот самый дух. Их взгляды встретились. В глазах Айка мелькнуло привычное лукавство, тут же прикрытое сладкой, продажной улыбкой.

— О, саламат басит, товарищ начальник! Солнечной вам прибыли! — гаркнул Айк, но Глебыч уже не слышал. В его сознании, как в тисках, сошлись факты: вор (гипотетический), газель (подозрительная), запах (преступный, явно маскировочный) и Айк (вообще ходячая статья УК).

— Стоять! Не двигаться! — срывающимся на фальцет голосом скомандовал Глебыч и тяжело подошел ближе. — Вы... что здесь делаете?

— Работаю, джан, жизнь кормлю, — развел руками Айк, демонстрируя гниющее богатство. — Помидорки завез. Специальное предложение: для борща, для кетчупа, для... метания в неугодных правителей, — он беззлобно хохотнул, но Глебыч не оценил юмора.

— В ночь на шестнадцатое, с двенадцати до четырех, где находились? — выпалил Глебыч, сверля его взглядом.

Айк прищурился. Алиби у него было крепче швейцарского банка. В ту самую ночь он проиграл в карты грузчику Сашке полмашины мандаринов и до самого утра, под присмотром трех свидетелей, отрабатывал долг, разгружая фуру под Ка. Он это и изложил, щедро сдабривая подробностями вроде «у него руки, как у гориллы, джан, не откажешь».

Глебыч слушал, и его сыскной пыл начал угасать, как лужица на жмуровском асфальте. Но тут его цепкий взгляд уловил нечто. Не на Айке, а рядом. На брезенте газели, в грязи, слабо поблескивал крошечный осколок металла. Не ржавый, а свежий, с острым краем.

Мысль Глебыча, уже разогнавшись, рванула дальше. Алиби? Пустое! Можно было срезать голову Ленину до или после карт! Металлическая стружка? Прямое доказательство! Или... или это стружка от чего-то другого. Но разве это важно? Важно, что перед ним — Прирожденный Подозреваемый. А раз так, то он, следователь Глебыч, должен проявить гибкость. Ту самую, о которой писали в методичке «Тактика допроса», которую он использовал как подпорку для сломанного стула.

И тут в голове Айка, который уже видел, как этот увалень собирается тащить его в участок для «беседы», щелкнул свой, айковский, тумблер. Зачем сопротивляться, если можно возглавить?

— Товарищ следователь, — сказал он, вдруг став серьезным и подобравшись. — Я вижу, дело пахнет не только помидорами. Это дело пахнет... международным скандалом. — Он многозначительно кивнул на обезглавленного Ильича. — Вам нужен человек со связями. Человек, который слышит, о чем шепчутся на базаре. Который знает, у кого в Жмурово есть болгарка, и кто вчера пил не просто так, а с идеологической злобой.

Глебыч замер, пораженный. Перед ним был не просто подозреваемый. Перед ним был... потенциальный оперативный источник. «Кирпичик», как говорят в хороших детективах.

— И что ты предлагаешь? — хмуро спросил Глебыч, чувствуя, как почва под ногами меняется с привычной бюрократической глины на зыбкую трясину совместной деятельности.

— Я предлагаю помочь, джан! — воскликнул Айк, и глаза его заискрились уже не торговым, а сыскным азартом. — Мы найдем этого негодяя! Я буду вашими глазами и ушами. А вы... вы будете щитом моей репутации честного коммерсанта. Взаимовыгодное сотрудничество!

Он мысленно прикидывал: сближение со следователем это меньше проблем с гаишниками, а значит возможность привезти контрабандный инжир под прикрытием «оперативной необходимости». Гениально.

Глебыч же видел другое: он, наконец-то, заводит Осведомителя. Это звучало солидно. Это была почти настоящая полицейская работа. Он представил рапорт: «В ходе негласных оперативных мероприятий, с привлечением доверенного лица, получена информация о...». Областной центр ахнет.

— Ладно, — буркнул он, стараясь выглядеть сдержанно. — Но только под моим чутким руководством. И первое задание: узнай, кто в последнее время интересовался черным металлом. И... сболтни кому-нибудь, что мы нашли на месте преступления ценные улики. Пусть вошкается.

— Улики? — оживился Айк.

— Это профессиональная тайна, — важно сказал Глебыч, пряча в карман случайный осколок. — Действуй.

Айк двинулся к металлопрокату, как заправский оперативник, поправляя воображаемый галстук под ветровкой. Мысленно он уже видел себя в кинематографичном полумраке, где шепчутся о сделках с металлом. Реальность оказалась прозаичнее: павильон «МЕТАЛЛ» был завален ржавыми трубами и арматурой, а из-под прилавка доносился хриплый голос радиошансона. За ним сидел мужик с лицом, как у усталого бульдога, и читал «Спорт-Экспресс».

— Здравствуйте, джан! — бодро начал Айк. — У вас случаем не интересовались тут недавно… аппаратом для резки? Болгаркой, например?

Мужик, не отрываясь от газеты, буркнул:

— А тебе зачем?

— Да так, друг один просил поинтересоваться… для народного хозяйства, — загадочно сказал Айк, многозначительно подмигнув.

— Друг, говоришь? — Булыжников (так звали хозяина, табличка висела) медленно отложил газету. — А у меня тут вчера двое «друзей» были. Болгарку брали. Не в аренду, а насовсем. Говорят, забор чинить. Только вид у них не заборный, а… исправительный.

Айк навострил уши, как рыжий лис.

— И что за птицы?

— Да знакомые все. Слободские. Колька-Рыло да Санёк-Молчун. Раньше за разборки на базаре сидели, теперь вроде как на воле. Но глаза бегают. И денег, между прочим, не поскупились. Наличными.

Сердце Айка екнуло. Вот оно! Он уже видел, как вручает Глебычу готовое дело на блюдечке.

— А где их искать, этих умельцев?

Булыжников плюнул в угол.

— В Слободе, у Кольки в гараже, что на выезде к старой ферме. Только смотри, армянин, не попади под раздачу. Они после тюрьмы — нервы не железные.

Айк поблагодарил, уже представляя себе орден «За помощь органам». Но на выходе его ждала забавная неожиданность. Зацепившись подошвой за валявшуюся на полу пружину, он выполнил немыслимый кульбит, удержал равновесие, но при этом его карман, вечно оттопыренный, зацепил крюк с образцами цепей. Раздался звон, и Айк, пытаясь отцепиться, умудрился обмотать себя метрoм якорной цепи. Булыжников смотрел на это без единой эмоции.

— Тренируешься? — хмыкнул он.

— Нет, джан, это… новый метод конспирации, — выпалил Айк, с грехом пополам высвобождаясь. — Чтобы не узнали.

Он выскочил из павильона, оставив за собой впечатление крайне странного, но очень целеустремленного человека.

Через час Айк уже сидел в кабинете Глебыча, который как раз выводил в рапорте слово «стабильно-напряжённая» с тремя ошибками.

— Товарищ следователь, есть информация! — торжественно объявил Айк, смахивая с плеча металлическую стружку, оставшуюся от встречи с цепями.

Глебыч поднял на него тяжёлый взгляд.

— Говори. Только без своих «джан».

— Двое! — Айк понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было. — Колька-Рыло и Санёк-Молчун. Слободские. Судимости. Вчера купили новую болгарку за наличные без сдачи. Говорят, забор чинить. Но кто им поверит? Сидят сейчас в гараже Кольки на выезде к старой ферме. И, — Айк сделал эффектную паузу, — по моим данным, они… недобандиты!

Глебыч нахмурился, переваривая информацию. Его мозговая речка снова замутилась.

— Недобандиты? — переспросил он.

— Ну да! — Айк развёл руками. — Не настоящие бандиты, а так… неудавшиеся. Амбиции есть, а ума и масштаба — нет. Самые опасные, между прочим! От обиды на весь мир могут что угодно.

Мысль понравилась Глебычу. В ней была изящная простота. Бывшие зэки, обиженные на общество, мстят ему через символическое обезглавливание вождя. Логично. Как лом.

— Гаражи… на выезде… — пробормотал он, доставая из стола потрёпанную карту района. — Это вне моей территории. Слобода — это уже участок Шишкина.

На лице Айка промелькнуло разочарование. Он уже видел себя героем.

— Но мы же можем… сотрудничать? Взять их с поличным?

— С поличным? — Глебыч задумался. Потом его лицо озарилось. — А что, если они голову ещё при себе держат? Мы проведём операцию! Координацию! Межрайонное взаимодействие!

Он уже видел рапорт, где фигурировали бы слова «слаженные действия» и «перехват инициативы». Но для этого нужно было звонить Шишкину. А он терпеть не мог Глебыча, называя его за глаза «ходячей камерой хранения для потерянных мозгов».

— Ладно, — решительно сказал Глебыч. — Ты, источник, свободен. А я… я начну оперативную разработку. Молодец. Посиди пока в коридоре. Осведомлённость — половина дела.

Айк вышел, слегка опустошённый. Он рассчитывал на погони, задержание, может даже награду. А вместо этого — «свободен». Но потом он вспомнил про инжир, который мог бы пойти «по оперативным соображениям» без досмотра, и настроение улучшилось. И он радостно завалился мёртвым сном на скамью

А Глебыч уже набирал номер Шишкина, готовясь к сложному дипломатическому бою за право возглавить операцию по поимке «недобандитов», срезавших голову Ильичу. В его голове звенели победные фанфары. Дело пахло не только помидорами. Оно пахло повышением.

Через час бумажной беготни и отчаянных звонков Глебыч вышел и разбудив Айка:

—Шишкин не вышел на связь, будем действовать сами.

Айказ радостно вскочил и они пошли к автовокзалу Жмурова.

Солнце, похожее на разбитый яичный желток, медленно заползло за сизой полосой леса, когда Глебыч и Айк подошли к остановке. Единственный автобус до Слободы представлял собой корыто на колёсах цвета запёкшейся крови, из всех щелей которого сочилось настроение безысходности.

— Два до Слободы, — процедил Глебыч, тыча пальцем в пожелтевший тариф у кондуктора — бабки с лицом, как у сушёной воблы.

Баба Глаша, кондуктор с тридцатилетним стажем ненависти ко всему живому, медленно подняла на него глаза.

— Автобус едет до Слободы, — проскрипела она, выжимая из себя каждое слово, как из тряпки. — А доедешь ты или нет — никому неизвестно. Едем только полным салоном.

Глебыч хотел было предъявить удостоверение, но Айк уже ловко сунул ей две мятых купюры: «Два билетика, золотце, для нас с товарищем начальником. Мы люди подневольные, дело государственное!» Баба Глаша, не меняясь в лице, взяла деньги, словно принимала дань с побеждённых, и выдала два билета, от которых пахло плесенью и тоской.

Они уселись на скрипящие сиденья. Автобус, действительно, наполнялся со скоростью протекания местной жизни. Вошла бабка с двумя сетками картошки, занявшей отдельное место. За ней — мужик, от которого пахло вчерашним самогоном и сегодняшним сожалением. Потом ещё две бабки, обсуждавшие, у кого гниёт лук хуже. Через сорок минут, когда в салоне стало нечем дышать, а Глебыч уже начал закипать, Баба Глаша рявкнула: «Поехали!» — и автобус, содрогнувшись всем корпусом, пополз по дороге.

За окном поплыл пейзаж, который не вдохновлял даже на уныние. Поля, больше похожие на выгоревший грязный ковёр. Кривые берёзы-алкоголики, клонившиеся к самой земле. Заброшенные фермы, скелеты которых просвечивали сквозь облезлую краску. Иногда мелькало что-то живое: тощая корова, с философским равнодушием жующая пластиковый пакет, или стая ворон, деловито ковыряющихся в куче чего-то неопознанного. Айк смотрел в окно, мечтая о сочных персиках, а Глебыч строчил что-то в блокноте, готовя речь для задержания.

Наконец, на горизонте выплыли ржавые крыши Слободы. Автобус, издав предсмертный хрип, остановился на площади, украшенной таким же заброшенным фонтаном. По указаниям Булыжника они двинулись к окраине, к старой ферме. Гараж Кольки-Рыло стоял особняком, покосившийся, из рыжего шифера. От него вёл след свежей колеи.

— Тише, мыши, кот на крыше, — шепнул Айк с непонятной гордостью, хотя они шли, громко хрумя гравем под ногами.

Глебыч, достав из-за пазухи дубинку (она всегда была при нём, на случай внезапной гениальной догадки), торжественно кивнул. Он подошёл к ржавым воротам, взялся за скобу... и обнаружил, что они не заперты. Лишь прикрыты.

Обменявшись недоуменными взглядами, они ввалились внутрь.

Картина, открывшаяся им, была неожиданной. Посреди гаража, возле новенькой, ещё пахнущей заводской смазкой болгарки, сидели двое крепких ребят. Они были связаны назад тем самым якорным канатом, знакомым Айку по магазину Булыжникова. На лицах — синяки, подбитый глаз у того, что пошире (видимо, Колька-Рыло), и выражение глубочайшей обиды и усталости у второго (Санёк-Молчун). Напротив них, на ящике из-под того же инструмента, восседал пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, в стёганом жилете и с папкой на коленях. Это был Анатолий Евгеньевич, местный краевед, хранитель музея «Слободской быт», уволенный полгода назад «в связи с оптимизацией».

— А, прибыли! — оживился Анатолий Евгеньевич, ничуть не удивившись. — Коллеги, что ли? Из Жмурово? Я вас почти не ждал. Пришлось начинать допрос без вас. Признались уже во всём. Слабаки.

— Кто вы такой? Что здесь происходит? — грозно выступил вперёд Глебыч, потрясая дубинкой для солидности.

— Я — голос истории, которую пытаются закопать! — с пафосом воскликнул краевед. — А эти два недоумка — исполнители моего плана. Точнее, его первой, грубой части.

Глебыч не дожидаясь ничего влепил учёному пощечину и прижав к стене начал было его скручивать, но тот в страхе начал изливать душу. Оказалось, его план был гениален и прост. Он нанял Кольку и Санька (дав им задаток из своей пенсии) не просто спилить голову Ленину. А чтобы они переправили её сюда, в гараж. А он, Анатолий Евгеньевич, аккуратно её отреставрирует, заменит ржавый штырь, и... подкинет на хранение в запасники областного краеведческого музея, написав анонимное письмо о «находке уникального артефакта на территории заброшенного совхоза». Когда голову найдут и начнут искать владельца, всплывёт факт её пропажи из Жмурово. Поднимется шум! А он, скромный краевед, выступит в прессе с разгромной статьёй о состоянии памятников в районе и о том, как его, единственного специалиста, уволили. Его восстановят на работе! Его оценят! Он вернёт себе должность хранителя и уважение!

— Понимаете? Это был перформанс! Акция! — горячился Анатолий Евгеньевич. — Но эти болваны всё испортили! Вместо того чтобы аккуратно снять, они её с грохотом и искрами валили! Испугались, бросили тут и смылись. А когда я пришёл за результатом, они решили меня... «уговорить» увеличить оплату. За «моральный ущерб от испуга». Ну, я их и уговорил, — он с достоинством показал на монтировку, стоящую в углу. — Пришлось защищать культурное наследие в одиночку.

В этот момент Колька-Рыло, долго молча коптящий, дёрнулся и прохрипел:

— Да пошёл ты, книжный червь! Мы тебе эту башку приволокли, а ты платишь копейки! За такие деньги только кошек сбивать, а не памятники!

Это было ошибкой. Санёк-Молчун, увидев, что внимание «ментюков» переключилось на болтовню краеведа, начал тихо, но яростно тереть верёвки о острый угол болгарки, лежащей рядом. Якорный канат был крепок, но не вечен.

— Всё ясно! — возликовал Глебыч. — Задерживаю всех за... за хулиганство, вандализм, самосуд и... кражу социалистической собственности! Айк, вызывай подмогу!

Но Айк, который в этот момент разглядывал ящик с какими-то старыми журналами, опоздал. С глухим щелчком канат лопнул. Санёк-Молчун, молча, как и полагалось по прозвищу, рванулся к выходу, толкнув Айка. Колька-Рыло, рыча, бросился на Глебыча.

Началась свалка. Анатолий Евгеньевич, взвизгнув, замахнулся папкой. Бумаги полетели по гаражу. Глебыч, получив случайным локтем в живот, сел на пол, но успел вытянуть дубинкой ноги Кольке. Тот рухнул, опрокинув ящик с гвоздями. Айк, оправившись, увидел, как Санёк хватает с верстака тяжёлый разводной ключ. Мысли о контрабандном инжире померкли перед лицом реальной угрозы получить по голове. Он действовал на рефлексах рыночного торговца: схватил первое, что попалось под руку — банку с какой-то вонючей жидкостью (то ли олифа, то ли растворитель) — и швырнул её в Санька.

Банка угодила тому в грудь, жидкость брызнула в лицо. Санёк взвыл, закрывая глаза, и потерял ориентацию. Айк, не теряя ни секунды, прыгнул на него, сбив с ног, и начал кричать на своём армянско-жмуровском: «Сдавайся, джан, тебе же хуже будет! Цены на металлолом падают!»

Через минуту всё было кончено. Глебыч, отдышавшись, скрутил Кольку своим же ремнём. Айк удерживал Санька, сидя на нём верхом и обещая «устроить хорошую скидку на хурму после суда». Анатолий Евгеньевич собирал по полу свои бумаги, причитая: «Архив! Мой бесценный архив!»

...Неделю спустя в кабинете Глебыча царила идиллия. Голова Ленина была водружена на место сварщиком из соседнего колхоза (тот сделал это за ящик пива, оформленный как «хозяйственная необходимость»). Рапорт в область был шедевром: «В результате проведения комплексной оперативно-разыскной операции, основанной на данных, полученных от доверенного лица, а также в ходе смелых и решительных действий сотрудника, была пресечена деятельность организованной группы, посягнувшей на объект культурного наследия. Мотив — личная месть бывшего музейного работника общественному строю. Все фигуранты задержаны».

В облцентре снова матерились, но на этот раз с уважением. Дело было громкое, хоть и идиотское. Глебычу даже объявили благодарность. Он сидел, потирал живот и смотрел на Айка, который любезно согласился принять от него «внеочередное вознаграждение за помощь».

— Вот, — сказал Глебыч, вручая Айку увесистый пакет. — За проявленную сознательность.

Айк, сияя, развернул пакет. Внутри лежали три килограмма самой дешёвой, жёсткой и невкусной колбасы, списанной со склада Райпо как «некондиция».

— Это... для шашлыка, джан? — с наигранным восторгом спросил Айк.

— Это стратегический резерв! — важно сказал Глебыч. — И запомни, наш альянс продолжается. Завтра у меня новое дело — пропал пёс Шарик у почтальонши. Будешь первым, кого допрошу.

Айк вздохнул, взял колбасу и вышел на улицу. Солнце садилось над Жмурово, окрашивая речку в цвет ржавчины и надежды. Он отломил кусок колбасы, пожевал, скривился и выплюнул. Потом достал телефон.

— Алло, Булыжников? Это Айк. Слушай, у меня есть три кило уникального мясного продукта... для самых выносливых. По цене металлолома, джан. Заинтересует?

И, повесив трубку, он зашагал к своей газели. Впереди была долгая, аморальная и совершенно прекрасная жизнь. А в участке Глебыч выводил в новом рапорте: «Оперативная обстановка — под полным контролем». И впервые за долгое время он был почти прав.