Безликий

Безликий

Безликий шел за мной уже много дней подряд. Пробираясь через сухие ветки, треща снегом, вздыхая и посвистывая, он медленно и как бы назидательно присматривал за мной, чтобы я не сбился с пути, не оставил груз, не поддался отчаянию. Иной раз мне казалось, что случись со мной какая-то беда, а беды не редкость в моем деле, Безликий протянул бы мне руку помощи из-под своего белого длинного савана.

***

Эта работа настигла меня в постели, в очередное холодное зимнее утро, когда я, откинув одеяло и протянув руку к телефону, увидел в воздухе плотные клубы пара, и тут же, схватив устройство, снова нырнул под него с головой. После Взрыва зимы стали холодными, золкими, ветренными и безысходными, как моя камера, которая как мне казалось, станет единственным оплотом до конца моих дней.

Камеры выдавались работникам-перевозчикам Корпорации на время, пока мы были связаны контрактом, во многом противоречивом, рабском и невыгодном, однако с тех пор как топливо стало роскошью, а автомобили стали использоваться только для крайних нужд, таких как доставка больных, работа перевозчика и тяжелый физический труд перевозки, который экономил миллионы рублей, стал цениться в разы больше, чем когда-то труд писателей программ.

Жилье представляет комнату размером на 6 шагов, куда впихнешь разве что самое необходимое. Впрочем, пустая большая комната смущала бы меня намного больше. После Взрыва вещей не осталось, и отношение к ним изменилось. Носишь одежду - значит носишь пока сносу ей не будет, а как сносишь - выдадут новую, а старую тут же в переработку. Книги? Кто сейчас их читает, то ли дело раньше у матери была огромная, размером книг на 500 библиотека, где она аккуратно расставляла труды психологов, антикризисных менеджеров, философов и ученых. Кому нужна сейчас философия, когда она тут одна - согреться, поесть, да послушать Новости Совета через наушники. Весь мир умещается в маленьких капсулках с голосовым помощником. Попросишь - включит музыку, или новости, или расскажет историю, или даст совет, когда попадаешь в беду в снегах. Не до развлечений. Камера проржавевшая, никто ее не обрабатывает и не чистит, да и мне без надобности. Я не знаю, сколько заданий даст мне еще Корпорация и сколько я вообще еще протяну, так стоит ли переживать?

Но в пути всегда легче, чем в камере глазеть в ржавый потолок, где я каждое пятнышко изучил, и в голове нарисовал созвездия из этих пятнышек и даже назвать их успел. Поэтому когда мое устройство получило сообщение от Корпорации, я незамедлительно его прочитал.

“Груз 89 кг, 300км юг, база Новоуральск, сани груженые”. И кнопка “Принять”, которую я нажмякал успевшими застыть пальцами.

“Ваше подтверждение принято. Ждем на отгрузку 12 декабря, в 14:00”, - прочитал я и с облегчением выдохнул. Перехватить такой дальний рейс - большая удача. За перевозки в таких условиях платят столько, что можно месяц отдыхать, пить морковный сок с картофельными галетами, спать и прогуливаться мимо заводов, где заводские рабочие будут с нескрываемой завистью смотреть на твое серое, но очень счастливое лицо. Если я отправлюсь сегодня, как того желает сообщение, возможно я успею вернуться к середине января, а там уже и конец зимы близко. На небе начнет появляться нечто, что светлее туч, что-то не такое серое, вернее серое, но светлее. День увеличится, реки станут полнее, и я смогу ловить рыбу, полную икры, сетями. Летом больше света, а значит я смогу выполнить больше заказов, возможно даже увижу новые города, как например Степянск, где по слухам живут настоящие живые коровы.

Без конца ежась, я выбрался из постели. Утепленное нижнее белье не спасает от холода, но остываешь в нем намного медленнее, нежели в тех рубашках, что носят богатые. Рубашки те тонкие и белые, я такие видел пару раз в мусорных контейнерах, где сваливается все ненужное тряпье и отходы. В детстве мы с друзьями находили действительно редкие, но абсолютно бесполезные для нас вещи, как например наручные часы. Вот скажите, кому сейчас нужны часы, когда у тебя на ладони просматриваются и данные о здоровье, и погода на ближайшие часы, и время, и сообщения… Это богатым нужны игрушки, чтоб ходить в них перед другими богатыми, как павлины, только разве есть в природе павлин павлинестее другого? Природа всех уравняла, а люди наоборот веками делали так, чтобы быть выше других. Вражество, деление на нищих, средних, богатых… Видели ли вы может быть бедного льва или бедную кошку? Все равны перед условиями, в которых мы оказались после Взрыва.

Надев на себя теплый комбинезон, я повернул рычажок засаленной плиты. Вода в чайнике, а точнее снег, заботливо собранный свежий снег с крыши камеры вчера, уже растаял, и все было готово для того, чтобы заварить горячий кофе. Радио тихо попискивало из стены, бодрым голосом ведущий вещал о новостях Государства, о планах на будущее. Мой план на будущее был один - купить личную камеру, желательно где-то у озера, чтобы наконец-то голова перестала болеть от шумов внешнего мира, криков почему-то постоянно орущих детей, лающих собак и матерящихся, оскотинившихся безработных.

Прихлебывая кофе, я стоял у окна и смотрел на снег, падающий прямо, медленно и зловеще равномерно. Если снег продолжит падать, мне будет тяжело пробираться через сугробы и лес. На полях будут огромные наметы, подобные пустыне, а в городах перемесившийся с грязью снег будет забиваться в валенки.

Я откинул от себя тревожные мысли, связанные с предстоящими нагрузками, завернул шарф поплотнее, выключил плиту и, закрыв дверь камеры, направился к складу. По дороге я еще раз отметил про себя, насколько беспросветной кажется эта зима. Даже в прошлом году мне было полегче переносить вьюги с их завываниями, и, с трудом правда помню, но кожа на руках той зимой даже не успела загрубеть от постоянных ходок с грузами, и по весне мне не нужно было прикладывать к потрескавшейся коже теплый воск. Нынешней же зимой я обнаружил трещины на косточке среднего пальца еще в конце ноября, и они так и не засохли до состояния стабильно держащихся корочек, и при малейшем натяжении кожу снова разрывало до мяса.

Петрович сидел на разваленном сиденье от какой-то “Лады”, словно на троне, окруженный штабелями грузов, ждущих своего часа отгрузки и вывоза. Дверь склада раскачивалась и зловеще завывала, а Петрович, кутаясь в фуфайку, казался этаким хранителем северных сокровищ. Нам, перевозчикам, никогда не говорили о том, что мы потащим, да оно и к лучшему, ведь знания нынче опасность, поэтому, когда я увидел на санях нечто, очертаниями напоминающее продолговатую гусеницу, суженную по краям, меня невольно передернуло. О том, что находится внутри этого свертка, я мог только догадываться, но мне не хотелось. Я подумал о сумме, которую мне заплатят за транспортировку, и о всех тех благах, которые я смогу за нее приобрести, дабы скоротать грязные весенние дни, и, глубоко вздохнув, подошел к столу Петровича и поставил свой отпечаток пальца на дисплее с описанием заказа в знак подтверждения получения груза. Петрович закашлялся, хлебнул еще чая из термоса и махнул рукой, словно пожелав мне хорошего пути.

Когда я вышел из склада, в воздухе уже висело долгое и муторное окончание зимнего дня. Отогнав мысли о темноте подальше, я навязал веревку от саней на руку и пошел вперед. Я подумал о том, чтобы включить музыку в наушниках. С музыкой идти веселее. Но прикинул в голове, что если включу ее прямо сейчас, то заряда наушников хватит лишь на двое суток, а идти, по моим подсчетам, нужно около недели. Решением этой проблемы было крутить песни мысленно, и я попытался, но радостные мотивы быстро перебили мои воспоминания.

Я думал о семье, которая у меня была и которая так быстро потерялась во времени после очередного перераспределения рабочих ресурсов. Правительством было решено, что детям и женщинам будет комфортно в более теплом климате, чтобы дети росли крепкими и здоровыми. Женщины займутся земледелием и обеспечат всю страну продовольствием. Мужчины же, как более крепкие и сильные, уедут на Север, где будут заниматься промышленностью на опустелых землях, либо будут обслуживающим персоналов для тех, кто ею занимается, как я. Не мог перестать думать о том, увижу ли я их когда-то, как нам обещали, либо мы так и проживем наши жизни поодиночке без малейшей надежды и возможности встречи. Где-то читал, что люди становятся друг другу чужими после года отсутствия контакта. Общих разговоров нет, обсуждать нечего. Так, обменялись новостями о жизнях друг друга, никому ни о чем не говорящих, без души, и живут дальше.

Я шел и шел, а тяжелый, мохнатый снег все падал и падал. Вот уже и ветки деревьев обросли снежными шапками. Я шел механически, не думая о том, сколько шагов уже прошел, и сколько шагов еще предстоит сделать прежде чем я доберусь до Новоуральска. Но я точно узнаю, когда приближусь к нему. В нос ударит тухлый запах копоти заводов, паленой резины и костей. Костей - потому что в Новоуральске находится самый большой крематорий нашей страны. Туда свозят все тела, что только есть, чтобы не плодить заразу по месту. Трупы обычно пакуют в компактные прямоугольные гробы, складывая пополам, чтобы их как можно больше поместилось в старые грузовики - никто не выдает новые автомобили для перевозки гниющих тел. Помню, в учебной части мы решали задачи наподобие “Рассчитайте, сколько контейнеров поместится в модель “УралПромМаш-52” и сколько топлива будет затрачено для перевозки тел в Новоуральск из поселка Нефть-2023”. И я считал, а затем записывал сенсорной ручкой в клеточку на экране - ровно 600 тел.

Пройдя еще несколько, а может и весь десяток километров, моя голова начинала наливаться чугуном усталости. В ушах все отчетливее был слышен стук сердца и гоняющейся по венам крови. Я присел за засыпанное снегом поваленное дерево и огляделся. Вокруг только лес, вперемешку с мелкой порослью кустов, одинаковый и повторяющийся, и в то же время я глазами мог зацепиться за почти картинные композиции из поваленных сосен, ровно стоящих, будто специально высаженных бок о бок елей. Лес стоял, тихий и торжественный, под равномерным, тяжелым снегопадом, и я сидел, будто завороженный, глядя на снежинки, сосны и ветки, покрытые снегом.

Не знаю, сколько прошло времени с того момента, как я поддался оцепенению, но я мгновенно стряхнул с себя всю эту умиротворенность, когда справа от меня что-то хрустнуло. Повернувшись, стряхнув тем самым охапку снега с моих плеч, я увидел то, от чего на мгновение в непонимании замер.

Между деревьев, в метрах пятидесяти от меня, стояла белая фигура, ростом с человека в длинном одеянии, покрытом снегом. Ни очертаний рук, ни ног я не мог разглядеть, видел лишь странного рода текстуру, в месте, где у обычного человека находится лицо. Оно не двигалось, замерло, стоя ровно, лишь издавая странный звук, похожий на свист, который бывает у людей, заболевших пневмонией и запустивших ее, странная смесь дыхания, одышки и хрипов. Я было дернулся в сторону этого существа, но оно не пошевелилось. “Не птица и не зверь значит”, - подумал я, и тут же заторопился уйти, обернув веревку саней вокруг кисти.

Весь предсумеречный час я шел, оглядываясь и прислушиваясь. Казалось, что то существо наблюдает за мной, но ни хруста веток, ни свиста я больше не слышал. В уверенности в том, что существо оставило меня и пошло своей дорогой, я развернул палатку, включил подогрев своего спального мешка и уснул тяжелым, усталым сном.

Но во сне мне не удалось отдохнуть. Кошмары, сменяющиеся один другим, словно испытывали меру того ужаса, который я могу пережить, не просыпаясь. Я видел войну, взрывавшиеся и разлетающиеся в разные стороны комья земли, слышал крики солдат и треск горящих машин, видел каких-то странных мутантов с искаженными лицами, телами, пытающимися меня поглотить, видел всякое, что уже и вспомнить не могу, и от чего остались лишь образы, клыки, кровь и грязь.

Когда я проснулся, уже окончательно рассвело. За ночь уровень снега повысился еще больше, и это я понял как только открыл глаза, потому что палатку почти полностью занесло, оставив лишь слабый проблеск оттенка света на ее макушке. Настроение у меня было боевое - хотелось немедленно отправиться в путь, скорее доставить груз и вернуться домой, чтобы заняться привычными делами. Но выбравшись из палатки, я ужаснулся. На свежем снегу вокруг палатки ровным, идеальным кругом была протоптана дорожка из следов. Следы были неглубокие, но четкие, без всяческих рельефов подошвы, словно кто-то спустил с неба овальные шары, приложил их к снегу и снова поднял вверх. Я сразу же подумал о том существе - кто же еще? Огляделся. Ни души, ни звука, но мороз пробрал меня до костей.

На миг я почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. Словно в просторном ледяном гробу, запертый в этом осуждающем безмолвии, оставленный наедине со своими мыслями, кошмарами, страхами, беззащитный перед всеми, кто мог появиться у меня на пути. Попытавшись прогнать эти мысли, я осознал, что принимаю их скорее как данность и факт, нежели как образ и допущение, поэтому стряхнуть их с сознания, как снег с засыпанной палатки, не удалось, и с ними же я побрел дальше, надев снегоступы.

Я шел и старался не думать ни о чем, но мысли, будто по центрифуге, делали оборот вокруг цепочки воображаемых сцен и возвращались снова к темному и мрачному. Я один, совсем один, совсем один.

Посмотрел на часы, отмерявшие пройденный километраж. Двадцать два километра и двести пятнадцать метров. Как далеко, как муторно. Никаких поселений, никаких городов, ни даже звука… и на этой мысли я вдруг услышал знакомый треск.

Существо стояло позади меня, прямо на линии моих следов. Покрытое саваном, оно недовольно пыхтело, будто устало за мной бегать. Вся эта ситуация - я в лесу и за мной идет нечто, одетое в странный белый халат, оно обижается, ходит вокруг моей палатки кругами, но никак не может догнать и навредить - заставила меня рассмеяться. Я смеялся сначала тихо, будто бы ухмыляясь, потом начал нервно подергиваться, все еще сдерживая смех, а потом, набрав в легкие побольше воздуха, рассмеялся. Смеялся я не истерично, не перекатываясь, а по-доброму, будто от шутки друга, рассказанной им перед рассветом после пьянки. Я смеялся, и с каждым новым вздохом мне становилось все легче и легче, будто я что-то отпускал из себя, и все вокруг будто стало добрее и светлее.

С тех пор я обращался к нему Безликий. Справедливости ради стоит сказать, что его дружба была подобна дружбе собаки - достойная, ненавязчивая и преданная. Он шел рядом со мной на дистанции, ни разу не заходя вперед, словно опасаясь перейти мне дорогу. Безликий был для меня добрым духом леса, поэтому не было ничего удивительного в том, что вскоре я начал с ним разговаривать прямо во время своей ходьбы.

Я нес всякую белиберду, просто чтобы занять время, занять мысли. Я все время говорил и говорил, рассказывал о прошлой жизни, о семье, о работе, о знакомых, рассказывал анекдоты, статьи, которые читал, всякие научные факты и прочую нелепицу, которую никому не стал бы рассказывать, дабы не прослыть человеком странным и глупым.

Безликий не отвечал, только все так же хрипел и сопел. А я… чем дальше продвигались мы с Безликим, тем легче становилось на душе. Я вовсю улыбался, пел песни и даже шел, пританцовывая. Каждый километр давался все проще, и чем дальше мы продвигались, тем спокойнее мне становилось.

Я много раз думал о том, чтобы подозвать Безликого к себе, но не решался. Я боялся, что под саваном скрывается что-то мерзкое, уродливое и отвратительное. Переживал, что увидев это не смогу общаться с ними прежними пустыми монологами и на место странному веселью придет тишина. Поэтому я просто шел и радовался, что шел не один, хотя порой в мозг и закрадывались странные мысли о том, что возможно Безликий - не что иное, как моя странная галлюцинация, напоминающая о белых рубашках, о которых я так мечтал в юности.

Я перестал вести учет дням, проведенным в пути. Не смотрел на часы, не думал о том, что везу, даже наушники так ни разу и не достал. По ночам меня мучили кошмары, однако дни были хорошими и спокойными. Снег перестал идти, и передвигаться на снегоступах было легко. И я даже слегка расстроился, когда увидел издалека черные трубы Новоуральска, ведь мне вскоре придется проститься со своим новым другом, кто знает, дождется ли он меня, пока я пойду назад.

Войдя в пригород, я увидел заброшенные заводы с горами ржавого металла вокруг них, торчащего из-под снега будто проросшие цветы. Не было ни души, и я напоследок присел на аккуратную стопочку сложенных рельс, чтобы высказать свой последний монолог Безликому.

Но он сделал то, что не делал всю дорогу. Исподлобья я увидел, что, замерев, он стал приближаться, ровно плывя по снегу. Я встал, не поднимая головы, и подошел к саням, думая о том, что существу понадобился мой груз.

И тут я дернулся, словно ударенный. Сани, посылка… Какая к черту посылка, когда все грузы уже много лет доставляются автопилотными фурами? Какой лес, какой снег, какие многодневные переходы в эпоху летающих машин? Опомнись, что ты позволил себе внушить? Где ты существуешь, в какой реальности, в той, где у тебя еще было все, либо воссоздал в голове новую, вычеркнув все счастливое и добавив элементы надежды? Кто ты, что делаешь?

Как меня зовут? Я в ужасе понял, что не могу вспомнить свое имя.

Жив ли я?

Безликий подходил все ближе и ближе. Скрип переходил в клокотание, хрипы постепенно нарастали, но шаги все еще были бесшумными. Я стоял, не шелохнувшись, и не из-за страха, а из-за того, что все это время пытался сопоставить, проанализировать, понять, что я делаю здесь, сплю ли я, сколько я спал, и было ли это сном. Он надвигался на меня, как что-то неизбежное, а я стоял, не поднимая головы, не глядя на него, ибо все что меня интересовало на тот момент - это понять, где я нахожусь, как я сюда попал и зачем.

Когда я увидел край его савана, почти касающийся моих ног, я понял, что Безликий стоит прямо передо мной. Варианта было всего два - либо посмотреть в его глаза, либо повернуться назад и бежать, бежать наугад куда-то, где будет понятнее, что происходит, где я смогу отдышаться и провести инвентаризацию своих мыслей, где будут люди, в конце концов.

Но потом я понял, что устал идти. Устал идти и уж тем более не смогу бежать. Край саней касался сухожилия левой ноги, я чувствовал холод металлического каркаса. Моя последняя опора… моя последняя связь с миром, где я жил, где пытался что-то создать и что-то оставить после себя, мое единственное дело, с которым я справлялся хорошо и в срок. И я оттолкнул сани ногой, со всей силы, будто отрезая себе все пути назад, все то ценное и важное, что у меня было. Я горько усмехнулся, осознавая, что за секунду жажда жизни, борьбы и пути умерла перед простым и даже немного пошлым в разрезе жизненных ценностей дешевым любопытством - посмотреть, кто на самом деле Безликий.

Я резко поднял голову, и тут же мое дыхание перехватило. Я ожидал увидеть под саваном какое угодно уродство, струпья, гнойники, перекошенное лицо с отсутствующим ртом, глазами или носом, ожидал увидеть что-то невыразимо страшное наподобие тех клыков, что мне снились по ночам, но я никак не ожидал увидеть там зеркало, в котором отражались мои испуганные глаза.

И в тот момент мое лицо было перекошенным, а не его. И на своем, а не на его лице я видел гниющие нарывы с запекшейся черной кровью. Безликий тихо и разочарованно прохрипел:

- Это все ты. Я - это ты. Сани - это ты.

Я бросился к саням. Лихорадочно потея, я стряс снег с груза, трясущимися руками снял с пояса нож и разрезал связывающие пакет веревки, а дальше резал, резал с большим усилием, но наугад, словно не веря своим глазам - на санях лежало мое холодное безжизненное тело.

Обернувшись назад я увидел, что вокруг нет никого. Ни города впереди, ни Безликого, ни саней. Только ровный белый снег был виден настолько далеко, сколько только мог видеть глаз. Я закрыл глаза.

* * *

- Иваныч, ну я это… отключаю пятьсот первого. Пульса нет, почки отказали, мозг тоже не реагирует ни на что. На что они там рассчитывали, когда с проломленной головой его привезли? Я им чудотворец что ли?

- Отключай и скажи ребятам чтоб привезли еще контейнеров, закончились еще на той неделе. В склад его пока кинь, там холодно, пару дней полежит.

Главный врач отделения по вторичному восстановлению человеческих ресурсов аккуратно сложил все шланги, небрежно снятые с холодного туловища, перевязав их липучей лентой, внес данные в электронный журнал отчетности, подошел к окну и закурил.

За окном ровно падал серый, безликий снег.