Безликий призрак

Она не помнила своего лица.

В детстве, когда другие дети смотрелись в отражения луж, она отворачивалась. Лужи лгали. В них она видела ту, кого бросили, ту, кого забыли. Лучше уж смотреть на звёзды — те хотя бы честно молчат.

Первый шрам она получила в шесть лет. На одной из торговых станций Пояса Карликов мальчишка ударил её камнем за то, что она смотрела на него слишком долго. Она действительно смотрела — не на него, а сквозь него. Она уже тогда чувствовала то, что другие прятали за улыбками. В том мальчишке она увидела страх, прикрытый злостью. Он боялся, что она отнимет его еду. Она не отняла. Но шрам над бровью остался навсегда.

«Шрамы — это память», — прошептала она тогда впервые, вытирая рану от крови, в углу грузового отсека.

К двенадцати годам она поняла главное: люди невыносимы, потому что они носят маски. Но маски эти прозрачны для неё. Её мозг работал иначе — может, из-за генетического сбоя, может, из-за радиации на планете, где её выбросили. Она видела под масками похоть, жадность, трусость, жажду власти. Она слышала ложь в паузах между словами. И постепенно перестала верить всему, что говорится вслух.

«Слушай тишину между слов», — стало её первым правилом.

В пятнадцать она убила впервые. Торговец живым товаром, который подобрал её на свалке, решил, что она достаточно созрела для продажи в закрытый клуб. Он улыбался, гладил по голове и говорил, что у неё будет новая красивая жизнь. А она видела в его глазах только ценник. Ночью она взяла его же нож и перерезала ему горло. Выходя из каюты, наткнулась на зеркало. Впервые за много лет взглянула на себя — и не узнала. В отражении была не она, а чудовище, которое смогло убить. Или чудовище, которое создали обстоятельства.

Она разбила зеркало ударом кулака. Осколки порезали руку. Кровь смешалась с кровью торговца.

В её мыслях промелькнула фраза — вот бы скрыться за бронёй, за шлемом...

«Лицо под шлемом — не твоё», — родилось третье правило.

С того дня она начала искать шлем.

Броню из Слёз Бездны она собирала по кусочкам три года. Первую пластину нашла в разбитом корабле добытчиков возле чёрной дыры «Бездна». Металл был лёгким, почти невесомым, и, когда она приложила его к груди, ей показалось, что он вздохнул. Будто узнал родственную душу — такую же холодную и тёмную. Вторую пластину выменяла у коллекционера на информацию о местонахождении одного беглого рабовладельца. Третью сняла с трупа наёмницы, которая недооценила её скорость.

К двадцати годам броня облегала её тело, как вторая кожа, бесшумная, чёрная, впитывающая эмоции. В гневе она становилась антрацитовой, в печали на ней проступали голубоватые прожилки. Айра научилась скрывать и то, и другое. Прожилки появлялись всё реже.

Меч она выковала сама из остатков руды. Клинок вышел чёрным, как космос между звёзд, и острым, как её одиночество. Катана — такой форме её научил старый мастер на одной из восточных колоний, единственный человек, которому она позволила приблизиться на расстояние удара. Он не пытался её продать, не лгал, не желал зла. Он просто хотел передать искусство тому, кто не боится смерти. Она не боялась. Она вообще ничего не боялась, кроме одного — однажды поверить.

Мастер умер через год. Сердце. Она не плакала — она уже разучилась. Но в ту ночь броня впервые потемнела сама по себе, без её воли.

К двадцати трём годам её кодекс сложился в девять строк, выжженных в памяти:

1. Слушай тишину между слов.

2. Не спасай лицемеров.

3. Зеркало хранит молчание.

4. Никаких следов.

5. Услуга — не долг.

6. Тишина — твоё второе имя.

7. Шрамы — это память.

8. Лицо под шлемом — не твоё.

9. Никаких касаний.

Она стала Призраком. Тем, кого невозможно отследить, кому нельзя солгать, кого нельзя подкупить. Она брала заказы, которые другие считали самоубийством, и выполняла с ледяной точностью. Платили не только деньгами, но иногда редкими артефактами, информацией, просто правдой. Она копила правду, как другие копят богатства.

Корабль, названный «Эхо», стал домом. Изящный, стремительный, с обводами хищной птицы, он был так же бесшумен в полёте, как она в бою. Внутри — минимум удобств, максимум функциональности. И стена, на которой она отмечала свои дела чёрточками. Тысяча двести сорок три. Каждая — чья-то ложь, наказанная правдой.

Она думала, что так будет всегда. Что неуязвима в своей скорлупе из стали и правил.

Она ошибалась.

Потому что однажды броня показала ей отражение, которого быть не могло: лицо женщины, которую она похоронила в памяти много лет назад. Лицо матери.

А потом появился тот, чьи мысли оказались для неё закрыты.

И тишина перестала быть убежищем.

---

Так начинается история той, кто забыла своё имя, чтобы выжить. И той, кому придётся вспомнить всё, чтобы остаться собой.