Безмолвный монолог

«В глубоком знанье жизни нет

Я проклял знаний ложный свет.»

Как-то, гуляя ночью в поисках вдохновения я размышлял, мечтал о славном прошлом, любовался звездами и тенями, которыми одаривало яркое ночное светило древние улочки и крепостные стены моего города. Мне чудились странные силуэты, мелькавшие на периферии и едва уловимые взглядом. Казалось, словно призраки жителей, воздвигших эти крепостные стены за долгие столетия до моего рождения, вновь вернулись в наш мир из скуки и любопытства. Но я не чурался их. Будучи одиноким меланхоликом и по природе своей любителем скрытого от взоров привычных дневных жителей города, я искал нечто неописуемое, неизречимое, и тяготел именно что к древним шпилям, уносящимся в самую высь, старым улочкам полным своих тайн, истертых временем, но оставивших, тем не менее, большой духовный рубец в этом месте, где даже самых смелых обывателей с наступлением сумерек одолевает необъяснимая тревога; - нет, меня же это не пугало, а только притягивало. Итак, я размышлял. В странных путах идей, мыслей, приходящих и тут же покидавших меня, я сам того не заметил как забрел в дикую местность, а на пути моем возникли бурьяны и хлесткие кустарники. Должно быть, я сам того не заметив, ушел слишком далеко, за самую окраину города. Если бы не изжелта-зеленоватый лунный свет, я бы и не приметил того темного исполина в дали, лежащей за преградой густой растительности. Присмотревшись я понял, что вижу какое-то здание в метрах трехстах от себя. Любой другой на моем месте повернул бы, но я никогда не ощущал себя частью толпы. Сквозь ухабы и кустарники я вышел своему исполину и понял – вот оно, искомое так долго вдохновение! Сначала мне помыслилось, что я вижу высокую, величественную кирху, когда луна скрылась за пеленою быстроногих весенних туч, но вскоре она вышла и я еще больше изумился: в пламенеющем зареве расшитого золотымиискрами небосвода я увидел остов, стену древнего готического собора, элегантно скованную плющом или подобным ему растением. Сквозь зевы окон и дверных проемов мне подмигивали сотни небесных огоньков. Прогулявшись вокруг, где это позволяла природа, взявшая в свою власть место, некогда созданное человеком, я, что закономерно, обнаружил надгробия. Нет, я ничего не мог прочесть: где-то древние буквы, высеченные витиеватым шрифтом скрывали мхи, а где-то буквы были нещадно стерты самим временем. Вдруг луна словно засияла сильнее, я обернулся в ее сторону, а затем туда, куда падали ее самые яркие лучи: моему изумлению не было предела, ведь всего в нескольких метрах от себя я увидел прекрасный памятник, монумент, чью величественность не умоляла просевшая под ним почва, накренившая его на бок. Что примечательно, я увидел его только сейчас, несмотря на то, что некоторое время подряд я находился в крайней близости к нему. Казалось, сама луна указала мне на него, веля подойти. И я подошел. Я отчетливо понял, что этот надгробный камень отчего-то сохранился лучше остальных. Судя по написанному, человек покоившийся здесь скончался в 1769 году. В самом верху замшелого изваяния на меня смотрели два суровых глаза, высеченных с поразительным мастерством так, что в лунном сиянии они казались не только объемными, но словно живыми, подвижными. Ниже шли годы жизни и смерти, а затем следовала вереница текста, исполненная крупными буквами замысловатого шрифта. Благодаря тому, что я могу вспомнить теперь, примчавшись домой и севши за тетрадь, дабы не забыть прочитанное, я привожу текст, понятый мною верно или не слишком.

Эпитафия:

«Человек, погребенный здесь был затворником, возлюбленным у Муз и неприятелем у людей. Рос он с одним лишь отцом, а по полноте лет уехал в соседнее своему родному герцогству курфюршество, где странствуя занялся различными искусствами и ремеслами, будучи достаточно одаренным молодым человеком. Затем он поступил в художественное училище, там обучился тончайшему владению резцом и кистью. Его миниатюры поражали многих своею точностью, но при этом и нежностью. Подобно гению, на портретах он обнажал самую душу изображенного человека. Но пути Господни неисповедимы, и через шесть лет путешествий по разным городам по окончании училища, он скатился на самое дно общества, вкусив пороки самого грязного рода и ставши в итоге карманным вором. Умер он от удара ножа неизвестного в одном из кабаков на окраине столицы. О ты, читающий оное! Пусть жизнь этого несчастного будет тебе печальным уроком. Возведено на деньги двух преданных друзей и восхищённого товарища по перу. Покойся с миром - Оттфрид Вернер.»

Дочитав последние строки я ринулся прочь, несмотря на сучья деревьев, цепкие корневища, норовившие ухватить меня у самой земли, и ветки кустарников, кромсавшие мою одежду и лицо. Сейчас я уже дома, в тепле и уюте, но это не главное. Не боль меня тревожит, и не встреченное мною диковинное место. Я пребываю в полной уверенности, что не смогу найти его более. Наверное потому, что я долго и с усердием изучал старые планы и карты, отражавшие метаморфозы города и окрестностей в самые разные эпохи, поэтому я могу сообщить положа руку на сердце, что на том самом месте никогда не было и не могло быть никакого собора и никакого погоста. Но и это не главное. А дело в том, что судьба необычного покойника из далекого восемнадцатого века, примерно до строчек про «окончание училища» мне жутко знакома. Во истину верно сказано: если пытаться заглянуть во тьму, то и тьма начнет всматриваться в тебя. Но лично я бы сказал так: «если искать встречи с непознанным, то непознанное, обратив свой взор, начнет преследовать тебя». Отныне я боюсь. Больше я не посещаю старых кладбищ и не горю желанием срывать пыльный занавес древних тайн, ибо зовут меня - Оттфрид Вернер.